Казачонок 1861. Том 5 (СИ)
От этого видения мне так легко и хорошо стало, что и словами не передать.
Внутри махонького предбанника было тесновато. На деревянном полу лежал домотканый половичок. Я встал на него босыми ногами, стянув сапоги и чесанки.
Я оглянулся на Афанасьева, который тоже раздевался перед заходом.
— Только вы это, Андрей Палыч, осторожнее, — показал я на перевязанную руку. — Лишний раз сильно не грейте, ради Бога.
— Вижу, Гриша, — хмыкнул он. — Забота от тебя, как от старого фельдфебеля прет.
Раненую руку он придерживал, повязку мы сняли — проверить, не течет ли кровь.
— Да на вас, как на собаке, заживает, господин штабс-капитан, — удивился я.
— Иди уже, собаковед, — засмеялся он и отвесил мне легкий шуточный подзатыльник.
Банька топилась по-черному. Дымохода в привычном виде не было, стены и потолок — черные, в саже.
Мы шагнули в парную, горячий влажный воздух сразу ударил по лицу. Я плеснул воды на камни — пар наполнил баню, по стенам потекли темные капли.
Я сел, дышал размеренно. Ребра еще помнили удар Дубины, но, кажется, регенерация опять ускорила заживление — боль заметно стихла, особенно сейчас в бане. Афанасьев устроился рядом на полоке, придерживая руку.
О делах мы больше не говорили — будто сами собой договорились: пока пар, пока тепло — никакой службы. Видно, оба знатно вымотались. Я вот всего полгода в этой грязи, а Андрей Павлович уже по уши в ней давным-давно, и ни конца ей, ни края не видать.
Вдруг он начал рассказывать про свое детство.
Как его наукам начали учить, как он рвался доказать взрослым, что не хуже их, а за дерзость частенько затрещины получал — бывало, и пороли. Говорил спокойно, без жалости к себе, даже с какой-то ностальгией, вспоминая беззаботное время, когда главной проблемой были только следы от вицы на заднице.
— Ты, Гришка, сейчас ровно на том месте, где некоторые ломаются, а иные идут вперед, несмотря ни на что, — сказал он. — Сломаешься ты под напором проблем, что на твою головушку свалились, или сильнее станешь — уже только от тебя зависит. И тут никто тебе по-настоящему не помощник. Поддержка — да, важна, очень. Но главная ответственность все равно на тебе.
— Нас еб… а мы крепчаем, — проговорил я тихо, как-то на автомате.
— Как ты сказал? Крепчаем? — переспросил Афанасьев, и в очередной раз за день разразился громким хохотом, так что через некоторое время дверь приоткрылась, и показалась голова Сидора.
Мы тут же велели ему кваску холодного принести.
— Как прикажете… — пробормотал он. — И чай… еще могу… — добавил, уже удаляясь, не дожидаясь ответа.
Скоро мы вышли в предбанник, сели на лавку. Я приложился к кружке кваса — ядреный, холодный, после баньки казался самым божественным напитком на земле.
Сидор еще дважды заглядывал. Притащил чайник и свежие булочки — теплые, только из печи. Мы с Афанасьевым их споро слопали, будто сутки не жравши.
* * *Андрея Павловича мы в Старомарьевской и оставили. Он занялся обработкой Мишки Колеса. Видя мой настрой, даже не стал просить меня участвовать в допросе — морда этого варнака у меня и так оскомину набила.
Сначала он, думаю, их тут поспрошает как следует, а потом уж, в сопровождении казаков, что выделил атаман Старомарьевской, двинет в Ставрополь. Попробует взять Шнайдера. Но и я, и сам штабс-капитан понимали: скорее всего этот ученый-историк для нас исчезнет. Или Рубанский отправит его в другую губернию, а может и за кордон, или, чего доброго, кормить рыб в Ташле. Проруби в той реке в феврале еще не перевелись.
На прощание мы пожали друг другу руки, он по-дружески, даже по-отцовски обнял меня, похлопав по спине.
— Береги себя, Гришка. Дел у нас с тобой выше крыши, — улыбнулся он напоследок, дождался, пока наш возок тронется, развернулся и пошел к уряднику — распоряжения отдавать.
А мы с Настей двинули в путь.
Дорога наша продолжалась. Проехали уже и Старую Падину, и Александрийскую — глядишь, скоро и до Георгиевска доберемся.
Останавливались с Настей теперь не в поле, а на постоялых дворах — за день умудрялись преодолевать полный дневной переход.
Честно говоря, меня эта тряска уже вымотала.
Я смотрел на дорогу, на снежную колею, на редкие кусты, торчащие из сугробов, и ловил себя на одном простом желании: чтобы этот путь наконец подошел к концу. Хотелось в Волынскую — чтобы Аслан веничком по спине прошелся в нашей баньке, дедово бурчание послушать, да с Машенькой потетешкаться.
С Настей говорили о разном. Она рассказывала о своем детстве, вздыхая, когда в ее историях всплывал ныне покойный батюшка. О том, что произошло, и о возможной опасности мы старались не говорить — достаточно уже было сказано.
Иногда останавливались и на ямских станциях — чайку горячего выпить да кости размять, но чаще мимо проезжали, стараясь за световой день добраться от одной станицы до другой.
Хотя Насте я и сказал немного расслабиться, сам держался настороже. В моменты предполагаемой опасности на дороге — особенно на поворотах, возле перелесков, на подъемах да спусках — каждый раз вспоминал, чего мне сейчас больше всего не хватает.
А именно — моего пернатого разведчика, который там, в Волынской, в себя приходит под присмотром одной неугомонной егозы.
* * *Утром, 27 февраля 1861 года, мы выехали из Георгиевска.
Ночевали на постоялом дворе в станице Георгиевской, а не в самом городе. Там я уже бывал, знакомо все еще с лета. До Пятигорска оставался один дневной рывок. Можно сказать, рукой подать — вот только тревожное чувство с самого утра не покидало.
Ветер разыгрался противный: вроде не шибко холодно, но даже в варежках руки деревенеют, когда долго держишь вожжи в одном положении. Благо хоть не снег с дождем — и то хлеб. Уже зарекся я на любые путешествия в распутицу: до тех пор, пока дороги не просохнут.
Звездочка уже привыкла размеренно бежать за возком. Думаю, она была бы и рада меня везти, но так для нее проще, и кобыла особо не выделывалась. Разве что на каждой остановке норовила прижаться мордой — да что поделать, животина ласки требует. Когда под седлом идет, связи с хозяином ей за день хватает, а тут, вроде как, порознь движемся.
Настя сидела рядом, кутаясь в шаль, что я ей в Александрийской прикупил. Мы там на станичный базар заходили и чутка приодели девушку: до того у нее вещей было раз-два и обчелся. Теперь хоть не оборванкой домой вернется, а вполне себе. Да и на постоялые дворы Настасья теперь куда увереннее заходила, не то, что в первый раз, в драной шубейке, что я у Шунько прихватил.
В такой мороз мы почти не разговаривали. Тут как: рот часто отрывать станешь — верст за десять горло так продуть может, что потом лечить замаешься.
Мы отъехали от города на несколько верст, и я притормозил. Возок начал сбавлять ход, полозья жалобно заскрипели.
— Гриша… что случилось? — насторожилась Настя.
Я кивнул в сторону пригорка у тракта, где виднелся деревянный крест. Летом, подумалось, надо будет его сменить, новый поставить.
— Здесь батюшка мой похоронен, — просто сказал я. — Летом этим тут на нас «деловые» выскочили и пальнули без разговоров. Я уж тебе сказывал о том.
Настя прижала ладонь к губам.
— Вылезай, ноги разомни, — добавил я. — Я недолго.
Ветер задувал, было зябко, хоть я и был в башлыке.
Я подошел к кресту, попробовал выправить — куда там. Земля смерзлась в одну глыбу. Лучше не трогать — летом уж точно сменю, да и лавочку поставлю. Глядишь, какой путник отдохнет тут да батюшку добрым словом помянет.
Снял папаху, вздохнул, осенил себя крестным знамением.
— Отче наш… — прошептал и молитву до конца дочитал, как умел. — Упокой, Господи, душу чада Твоего, казака Матвея…
К горлу подкатил ком. Я вдруг подумал, насколько бы иначе сложилась моя нынешняя жизнь, будь жив Матвей Игнатьевич Прохоров. Но увы — судьба такая.
— Прости, батя, я мимоходом проведать заехал, — тихо сказал я. — Скоро уж до дому доберусь. Дед Игнат там, небось, нагайку уже готовит, чтоб отходить меня беспокойного, — я улыбнулся.