Казачонок 1861. Том 5 (СИ)

Дед хмыкнул, расправив усы.
— И… когда мне заступать, Гаврила Трофимович? — спросил Аслан.
Строев улыбнулся краем усов.
— Не сегодня, не пугайся. Говорю же сначала круг соберем. Завтра к писарю зайдешь — у него для бумаг кой какие вопросы имеются. И пока, думаю, к учебной команде тебя прикрепим. Ты уж много чего знаешь, да все равно опыта кое-какого понабраться требуется. Вот там-то тебя и погоняют.
  
Аслан выдохнул, и на лице у него появилась живая улыбка.
— Добре, — буркнул он тихо, будто сам себе.
Но Строев поднял палец:
— А вот тут второй вопрос, который опять же тебя касательство имеет, — сказал он уже серьезней. — Помнишь, когда ты в станицу к нам попал, да когда принять веру Христову решил, выспрашивали у тебя про твою матушку? Что еще в девичестве в полон взяли?
Улыбка у Аслана исчезла, он напрягся.
— Помню, конечно… — сказал он глухо. — Помню, атаман.
— Так вот, — Строев наклонился чуть вперед, — родичи у тебя нашлись.
В правлении на секунду так тихо стало, что скрип половиц от зашедшего писаря был слышен отчетливо.
— Ты же сам говаривал, что фамилия в девичестве у матери твоей была Каратаева? — уточнил атаман.
— Да, — кивнул Аслан. — Так и есть.
Строев достал из ящика стола бумагу, развернул.
— Ну вот, нашли мы Каратаевых. В станице Наурская, что на правом берегу Терека стоит. Отсюда будет почитай около двухсот верст. Не ближний свет, однако, но уж как есть.
— Да… как? — выдохнул Аслан. — Кого нашли-то, Гаврила Трофимович?
Атаман посмотрел на него внимательно и уже по-человечески сказал:
— Нашли брата ее родного. Дядьку твоего, выходит. Ивана Каратаева.
И… мать ихнюю, еще жива покуда, старая. Бабка твоя, живет в семье сына своего, Ивана.
Аслан побледнел даже слегка.
— Жива… — прошептал он. — Бабка… жива… Матушка про нее сказывала не раз.
Дед сдвинул брови.
— А слыхали они про нее? Про Асланову матушку? — спросил он.
— Слыхали, — ответил Строев. — И не просто слыхали — они ее искали, как могли. Она пропала в тридцать пятом году. Так вот, лет пять ее искали. Брат родной, Дмитрий Каратаев, погиб в поисках тех, но так следов и не нашли. Вот так. А тебе, Аслан, выходит нынче двадцать четыре года, получается, ты на свет появился спустя два года, как матушка твоя Анна пропала, — вздохнул атаман.
— Сложно теперь уже сказать, как она к отцу твоему попала. Там ведь девок часто в полон уводили, потом продавать могли. Бывало, в туретчину отправляли. Вон в Константинополе, Стамбуле ихнем, сказывают, до сих пор нелегально людьми торгуют. Вроде как султан Абдулмеджид лет пятнадцать назад, в сорок шестом, запретил рынок, но у этих басурман все работает, кажется, и теперь — только больше тайно, да не на показ, как раньше. И благо, что матушка твоя Анна Каратаева туда не попала.
— Они… — хрипло сказал Аслан. — Они меня… примут?
Строев тяжело вздохнул.
— Не знаю, как оно у вас сложится, Аслан, — честно сказал он. — Но письмо я им написал, да отправил с оказией. Рассказал все как есть, что в Волынской родич у них объявился.
— Вот тепереча тебе самому предстоит решать, что делать.
Аслан сидел, глубоко задумавшись. Я видел, что горец пытается сложить все в единую картину и понять, что в связи с этими новостями ему делать.
— Ехать мне надобно, — сказал он наконец, — и родичей проведать… Глядишь, еще и бабку свою живой застану. Время-то уходит быстро, тянуть не след.
Гаврила Трофимович кивнул, будто такого ответа и ждал.
— Ну, коли решишь, Аслан, отпущу тебя на время дороги, а круг соберем уже как вернешься — сказал он. — Выправлю бумаги, что ты, значится, по делу станичному едешь в Наурскую к ихнему атаману от меня. Глядишь цепляться в дороге меньше будут. Но ежели родичи тебя твои признают, то на кругу в твою пользу это точно пойдет!
Аслан положил руку на грудь и склонил голову.
— Спаси Христос, атаман.
Дед тут же буркнул:
— Больно дорога-то непростая, — сказал он, глядя на Аслана исподлобья. — Двести верст — это тебе не баран чихнул.
— Ничего, сдюжу, — ответил Аслан.
Я вздохнул… и не смог промолчать:
— Эх, куда ж я тебя одного отпущу-то, — сказал я, уже понимая, что не смогу в стороне стоять. — С твоей физией, Аслан… тебя и казаки цеплять могут, а горцы в справе казачьей тоже за чужака примут. Вот и выйдет, что один ты там в два счета в беду вляпаешься.
Атаман глянул на меня, потом на деда.
— Гриша прав в одном, — сказал он. — На дороге нынче и без того неспокойно. Но и ты, Григорий, не сгущай. Наурская — тоже на кордонной линии стоит. Коли бумаги проверят да поймут, что он не сам по себе, то и беды никакой случиться не должно. Но, — он подчеркнул, — правильно Игнат Ерофеевич сказал, дорога дальняя.
Он постучал пальцем по столу:
— Я ему дам письмо к их атаману, ну и подорожные документы выправлю. Не понятно, правда, когда обозы пойдут. Кажись, дороги-то помалу просыхают, но, думается, груженые по торговым делам поедут не ранее чем через пару седмиц.
— Я… все равно поеду, да и ждать-то зачем, — упрямо сказал Аслан. — Сердцем чую — надо мне ехать, надо поспешать.
Строев только вздохнул.
— Знаешь ли ты, сын гор, про станицу-то ту чего? — спросил он.
Аслан помотал головой, и атаман продолжил:
— Наурская — станица старая, героическая, можно сказать, — сказал он, поднимая указательный палец вверх. — Про нее меж казаков на линии каждый слыхал. Еще летом 1774 года на нее войско большое навалилось — татары, кабардинцы, турки. Почитай восемь тысяч басурман было. Когда случилось все это, строевые казаки в походе были, вот и оборону казачкам держать пришлось. Отбивались все, кто остался: старики, бабы, ребятишки. Атаман Савельев тогда командовал… и отбились они. Много басурман побили, да и наших полегло немало. Уже скоро сто лет минет, а память жива.
Дед уважительно хмыкнул.
— Слыхал, — буркнул он. — Бабы там, говорят, не хуже казаков стояли.
— Потому у них и праздник есть… «Бабий день», — добавил Строев. — В Моздокском полку даже поминают, вроде как 11 июня. Еще тот день называют некоторые «наурские щи», видать казачки басурман ими тогда и потчевали.
Аслан слушал внимательно, с большим интересом.
— Кажись, люди там стойкие живут, коли даже бабы сдюжили, от орды такой отбившись, — сказал он тихо.
— Крепкие да стойкие, это ты верно подметил, — подтвердил атаман. — И за чужаками пригляд всегда имеют. Потому и бумаги все нужно выправить как полагается.
Я посмотрел на Строева.
— Гаврила Трофимович, — сказал я. — Выправляйте бумаги на нас двоих. Съезжу я с Асланом, и обозов ждать не станем. Глядишь, ежели верст по тридцать-сорок в день проходить, то за неделю доберемся. Там несколько дней, глядишь, уже к середине апреля вернемся.
Дед покосился на меня, но не стал бурчать. Видно, и сам понимал, что нельзя одного Аслана отпускать.
Строев кивнул:
— Добре. Так и сделаем. Завтра тогда к писарю зайдете вместе. Ну и собирайтесь в дорогу.
— Благодарствую, Гаврила Трофимович… — выдохнул Аслан и вдруг добавил: — Я… я не думал, что у меня кто-то есть.
Из правления мы вышли молча.
Аслан ступал, не глядя под ноги, только губы шевелились — то ли молитву шептал, то ли слова подбирал, которые скажет, когда доедет до родичей… или Аленке.
— Домой сперва, — буркнул дед. — Аленке скажем. Да и Ваньку глянуть надо.
— Заходил я сегодня к Тетеревым, да-да, все у них хорошо. Поправляется Ванька, лопает уже — только треск за ушами стоит. Так что скоро снова бедокурить начнет, — улыбнулся я.
— Окстись, Гриша, — глянул на меня дед. — Хорош уже бедокурить.
  
Алена по нашим лицам сразу поняла, что что-то случилось.
— Ну? — спросила она, и пальцы ее стали фартук теребить.
— Из полка ответ пришел, что в реестр меня впишут, осталось круг казачий собрать, — сказал Аслан. — И вот тогда я уже в Войске числится стану.