Казачонок 1861. Том 5 (СИ)

Аслан медлить не стал. Как был, качнулся в сторону и ушел в перекат.
Вышло так, что сделал он это почти в тот же миг, когда грянул выстрел. По тому, как его выгнуло в прыжке, я понял, что все-таки зацепило.
Горец увидел кровь и оживился, как шакал:
— А-а! — заорал и шагнул вперед, вытаскивая из-за пояса кинжал.
И тут он подставился. Девчонка больше не закрывала его полностью, не прикрывала половину торса.
  
Я не раздумывал. Выстрелил, целясь в открытую левую сторону груди. Горца будто жеребец лягнул, он дернулся, отпустил девушку, раскинул руки и завалился на спину.
Тишина.
Девчонка, перестав быть щитом, бесшумно осела на землю.
И только у костра двое парней, поняв, что все перевернулось, застонали громче и заерзали, пытаясь высвободиться.
Я, не мудрствуя, съехал в овраг на пятой точке, по песку и гальке. Где-то зацепился за сучок, сзади характерно треснуло. Ну да ладно, иголка с ниткой все стерпит.
Первым делом добрался до Аслана. Он уже поднимался, прижав ладонь к руке, смотрел на лежавшую девушку и тяжело дышал.
— Дай гляну, — сказал я коротко.
Он разжал пальцы. Осмотрев рану, я выдохнул с облегчением: пуля прошла по касательной, пронесло. Но перевязать нужно как можно скорее.
Я достал ремешок и перетянул руку чуть выше раны.
— Держи пока. Сейчас остальных гляну, а потом нормально обработаем.
— Добре, — кивнул он.
Потом я быстро пробежался по телам, прижимая пальцы к шее. Казак уже остыть успел, без шансов. Женщина тоже… А вот девчонка дышала ровно, просто находилась без сознания.
Я сунул ей под голову свернутую бурку одного из горцев, что валялась рядом, и перевел взгляд к костру.
Хлопцы все так же мычали и отчаянно дергались.
Я прикинул дальнейшие действия. По-хорошему, их сейчас надо бы развязать. Но что от них ждать в первые минуты, я не знал. На таких эмоциях от потери родителей они могут и на нас броситься. К тому же Аслан внешне от их обидчиков не особо отличался.
Я подошел к парням и присел на корточки.
— Тихо, — сказал я ровно. — Свой. Не дергайтесь, сейчас кляпы вытащу и поговорим, пока я друга перевязываю, а потом развяжу и вас. Веревки не рвите, только кожу себе издерете. Все кончилось, братцы. Что есть, то есть.
Они на секунду замерли, потом закивали. Я сразу вытащил кляп у первого, затем у второго. Парни закашлялись, хватая воздух, и тут же оба заговорили, перебивая друг друга.
— Погодите вы орать, болезные! — вскинулся я. — Вот водицы испейте да продышитесь. Вон там мой побратим, Александр его кличут. Вы чай не подумайте, что он из этих, — кивнул я на валяющихся горцев, — хоть и похож ликом.
Из фляжки дал им по несколько глотков. Они жадно пили воду.
— Все, хлопцы, — сказал я. — Я иду Александра перевязывать, тут буду. А вы неспеша поведайте, что тут приключилось.
Еще до того, как отвернуться, я приметил, несмотря на чумазые лица, парни эти, похоже, были братьями, очень уж сходство большое.
Я попросил Аслана присесть рядом с телегой. Он опустился, опершись плечом на колесо так, чтобы на руку падало побольше света.
Сполоснул руки водой из фляжки, потом достал другую — со спиртом. Еще в Пятигорске прикупил. Стоило крышку отвинтить, так сразу парами повеяло, что Аслан аж поморщился.
Я аккуратно разрезал и отогнул повредившуюся ткань рукава.
— Сейчас чутка пощиплет, — предупредил я и плеснул спирта прямо в рану.
Аслан дернулся всем телом, зашипел, пальцы в кулак сжал.
— Добре, — пробурчал я.
Края раны были рваные, но неглубокие, кости целы. Нужно было только как следует вычистить грязь и песок, набившиеся, пока он кульбиты тут выдавал, уходя от свинца.
Я взял чистую тряпицу, смочил ее спиртом и начал аккуратно вытирать. Руки тоже ополоснул, так что особо не боялся занести заразу, и дальше уже вычищал и пальцами. Не торопясь, потому как спешка в таком деле часто боком выходит.
Много я уже видал в прошлой жизни, да и в этой успел насмотреться, как из-за самой пустяковой, толком не обработанной раны молодые пацаны рук и ног лишались. Здесь, если загниет, никто тебе пенициллин выписывать не станет, а максимум предложат отпилить конечность к чертовой матери, коли гангрена начнется.
Аслан смотрел куда-то поверх тел горцев и костра, только иногда морщился от боли.
— Ну-ка, Сашка Сомов, — сказал я. — Пальцами пошевели.
Он дернулся.
— Так. Еще давай. — Я кивнул. — Во, добре! Никаких жил важных не перебило, кровь мы остановили. Сейчас повязку хорошую наложим, и гуляй до самой свадьбы.
Он только коротко кивнул.
Только теперь я повернулся к парням. Они сидели у костра, все еще связанные, с красными глазами и перепачканными лицами, и глядели то на убитых мать с отцом, то на лежащую на бурке сестрицу, то на поверженных врагов.
Я поднес им фляжку еще раз, дал по глотку и принялся срезать путы. Надо признать, эти молодые абреки постарались, веревки были завязаны с выдумкой.
— Как звать-то вас, братцы? — спросил я твердо.
— Семен… — выдавил один.
— Данила… — прошептал второй.
Они переглянулись и начали растирать руки и ноги, шипя от боли.
— А сестрица, а матушка… — начал Семен.
— Сестра ваша жива, — сказал я. — А вот мать… — опустил взгляд.
У парней на глазах выступили скупые слезы и потекли, оставляя дорожки на грязных щеках. Данила сжал зубы и так повернул голову, что я даже услышал, как хрустнула шея. Они и без меня все видели, иллюзий уже не было.
— Куда направлялись? — спросил я, отступив чуть назад и продолжая накладывать повязку Аслану. Кажись, с его рукой все будет в порядке, пронесло на сей раз.
— В станицу Наурскую… — сказал Семен, сглотнув. — Мы… со всей семьей… переехать туда хотели. Дежневы мы, из старого казачьего рода. Дед сказывал, что наши пращуры еще при царе Иване Васильевиче на Терек пришли…
Он снова приложился к фляжке, рукавом размазал грязь по лицу.
— В Моздоке, кажись, жили, да потом родня в Наурскую перебралась. И когда так вышло, что дед в роду нашем последний остался, он в Ставрополь решил податься, — подхватил Данила. — Давно это было, уже там батюшка наш, Андрей Савельевич Дежнев, родился.
— Батя кузнец был, — сказал Семен, и в голосе мелькнула гордость, перемешанная с болью. — Ремесло это уважал, ему оно от деда Савелия досталося. Кузница своя была, работал — не ленился. Нас уже помаленьку учить начал.
— Да в последнее время тяжко стало, — тихо добавил Данила. — В городе мастеров много появилось… приезжие… цены сбили, лезгины всякие кузнечное дело схватить норовят. Батя тянул-тянул, а потом сказал: «Хорош. Вернемся туда, где предки наши жили».
Я слушал и одновременно затягивал повязку. Вышло ровно, Аслан сидел, уже не морщась.
— Дом продали, — продолжил Семен. — Часть инструмента с собой взяли… что смогли, конечно. Мать плакала, уезжать не хотела, а батя твердил: «Ничего! В Наурской еще лучше заживем».
— А сестра… — Данила запнулся и уставился в землю. — Дарья, ей шестнадцать недавно исполнилось. Она… она…
— Не терзай себя, Даня, — резко оборвал я. — Я все видел. Не дали мы уродам этим над ней поизмываться. Никакого урона чести не будет. А в том, что они хотели сделать, ее вины нет.
Они оба дернулись, но потом я увидел, как одновременно выдохнули от облегчения.
Семен шмыгнул носом:
— Из балки они выскочили, чуть дальше. Сразу напали. Батю первым убили, и слова сказать не успел. Дашке нож к горлу, чтобы мы не дергались, так и нас повязали, а дальше…
— Понял, — сказал я. — Родителей ваших не вернуть, а эти изуверы свое получили. О том будьте спокойны.
Я поднялся и подошел к Даше. Присел рядом, положил ладонь ей на голову. Дышала она ровно, но сотрясение вполне могло быть, потому как влепили ей крепко, я запомнил.
  
— Годков-то вам сколько, братцы? — спросил я, повернув голову к парням.
— Четырнадцать… — выдавил Семен. — Летом пятнадцать будет, а Даня почитай ровно на год меня младше.