Казачонок 1861. Том 5 (СИ)

Расстелил несколько шкур, проверил оба револьвера, положил ремингтон рядом, так чтобы рукой дотянуться легко было. Скинул черкеску, остался в бешмете. Стащил сапоги, поставил их у буржуйки на сушку, ослабил ремень.
Под голову свернул валиком одеяло. Вспомнил, что оно со мной еще с усадьбы Жирновского, ныне покойного. Забрал его трофеем, оно уже не один поход со мной пережило, не подводило.
  
Лег, накрывшись буркой, и слушал, как потрескивает печка.
Вспомнил дорогу, когда мы двигались к Ставрополю: сперва до Георгиевска, потом дальше станицами по тракту. Сейчас я от Георгиевска отошел в сторону верст на десять, не больше. Вот если бы заночевал там, глядишь, и не дождались бы меня Сизарь с товарищами.
Дальше от Георгиевска до Александрийской, кажись, что-то около семнадцати верст. Завтра я буду там. И если сразу двину к Сухой Падине, придется опять ночевать в поле — до нее точно не успею.
Наверное, стоит попробовать в Александрийской узнать, меняли ли Шнайдер и Мишка Колесо коней. Если меняли, большого смысла гнать, сбивая обычный график движения, нет — все равно не догоню.
А вот если они остановились в Александрийской на ночь, шанс догнать есть. Ладно, это завтра будем посмотреть, как говорят в Одессе. Вообще не факт, что удастся разговорить кого о проезжих. А тратить на поиски информации слишком много времени я себе позволить не могу.
Я еще раз прокрутил в голове завтрашний день и понял, что мне нужно постараться уснуть, чтобы выкроить хотя бы часов пять сна.
Подтянул бурку до подбородка и повернулся на бок, устраиваясь так, чтобы сразу вскочить, если что.
Прислушался к себе. Мозг от перенапряжения и правда устал за эти сумасшедшие сутки.
Я закрыл глаза и попытался успокоить дыхание. В голове мелькнула Настя — как она смеялась и радовалась на ярмарке, словно маленькая девчонка.
Завтра. Все будет завтра.
  
Глава 3
 
Рубль за постой
 
Проснулся я от фырканья и сразу насторожился. Рука сама легла на рукоять револьвера, лежащего в изголовье. Стараясь не издавать лишних звуков, приподнялся и подполз к выходу. Высунул голову — ничего подозрительного. Вытащил одну шкуру из прохода и вылез, сразу став на мех: с утра ноги мочить не хотелось.
Были предрассветные сумерки. Вроде тихо. Я огляделся по сторонам, прислушался — опасности, слава Богу, не заметил.
Втянул носом свежий февральский воздух и понял, что разбудили меня лошади — проголодались и застоялись за ночь.
Вернулся в палатку, достал кружку, налил горячего чаю из фляжки — еще вчера оставил его в котелке, а на ночь убрал в хранилище. Чай не остыл, и после первых глотков терпкого напитка я начал просыпаться. Кофейку бы сварганить, да уже не хотелось печку разжигать: время уходит, а с каждой минутой моя цель удаляется от меня.
Доел остатки каши с мясом — она, как и чай, была горячей. Энергии сразу прибавилось, да и сон, как ни странно, вышел вполне здоровый. То ли вчера чертовски вымотался, то ли просто молодой организм своё берёт.
Начал сборы. Остывшую печь разобрал, золу притоптал и припорошил снегом. Насыпал овса лошадям и принялся сворачивать палатку. Звездочка чинно жевала, а две лошади Сизаря косились на меня, будто пытались понять, кто я такой и куда подевались их прежние хозяева.
Глянул на склон, по которому вчера спускался, — и у меня челюсть отвисла. В сумерках я его толком не разглядел, а там имелось пара мест, с которых сверзиться вниз — раз плюнуть. Видать, само провидение меня уберегло, когда я несколько раз туда-сюда шлепал под светом керосинки.
Сначала поднял Звездочку. Она только раз скользнула копытом по камням, но взобралась вполне бодро. Двух других вел по очереди, крепко держа за недоуздки, на ходу успокаивал голосом. Наконец выбрались наверх.
Возок Сизаря и его друзей по дорожному разбою так и стоял на самом краю склона. С тракта его не видать, а вот если кто свернет туда же, куда и я вчера, — мимо уже точно не пройдет.
Эх, добротная вещь… Но брать себе никак нельзя. Подошел, ухватился за оглоблю, попробовал сдвинуть возок в балку. Ничего не вышло. Полозья за ночь, видать, прихватило, и все мои усилия оказались бесполезны.
Пришлось включать голову. Я присел впереди, где полозья упирались в наст, и убрал в сундук приличный пласт земли со снегом прямо из-под них.
Потом снова взялся за оглоблю и начал раскачивать транспортное средство. Довольно быстро передняя часть полозьев провалилась в сделанное углубление, возок шевельнулся и, набирая ход, проскользил вниз. Скоро я уже с верхотуры наблюдал, как полозья жалобно треснули от удара и возок завалился на кусты. Жалко, конечно, мог бы еще кому послужить, но что поделать.
Взобрался на Звездочку, взял в правую руку повод двух лошадей Сизаря и двинулся к тракту. Предрассветные сумерки на глазах расступались перед новым днем, наступало 18 февраля 1861 года. Впереди ждала дорога на Ставрополь.
Я двигался по тракту, а он, надо сказать, был оживленным. Эта дорога, как артерия, связывала станицы между собой. По ней ходили груженые купеческие обозы, передвигались путники по своим делам. Пока распутица не наступила, торговцы спешили перебросить на санном ходу побольше товару.
Пока здесь не появится железная дорога, именно гужевой транспорт останется основным.
С лошадками, которые остались со мной после Сизаря, я расстался. Оставил их прямо на тракте, насыпал овса в достатке и, попрощавшись, покинул. Жаль, конечно, хорошие кони, но рисковать в моей ситуации — неоправданная роскошь.
…Я уже давно проехал Александрийскую, Старую Падину, Базовую и сейчас держал путь к Старомарьевской. Оттуда останется один переход до Ставрополя — и наконец это путешествие подойдет к концу. Предположительно 21–22 февраля я уже буду на месте.
Увы, еще в станице Александрийской, куда я добрался на следующий день после стычки с Сизарем и его братией, убедился в правоте его слов: Шнайдер, пользуясь то ли служебным положением в географическом обществе, то ли какой другой протекцией, на всех станциях без промедления менял коней.
Это позволяло им двигаться с максимальной для того времени скоростью. Мы же со Звездочкой в такой гонке участвовать никак не могли. Пришлось смириться и идти своим чередом, надеясь, что за это время Насте не причинят какого-либо вреда.
К полудню я стал присматриваться к местности — пора было подбирать место для дневки. Надо самому поснедать, да и Звездочке роздых дать, накормить как следует. Глаз зацепился за дым впереди, верстах в двух. Решил, что если там подготовленная стоянка, то пристроюсь рядом.
Навстречу протащились сани, где-то в сбруе звякнули бубенчики. И вот я уже мог разглядеть небольшой обоз — две крытые повозки на полозьях и несколько людей у костра, греющих руки.
— Доброго здравия! — крикнул я издали, подъезжая.
Из-за саней выбрался полный бородатый кавказец в темном кафтане. Прищурился — и вдруг расплылся в улыбке.
— О-о! Да это ж Григорий Прохоров! Поздорову, Григорий, поздорову!
Арам Гукасян, тот самый. Я аж проморгался от удивления — ну никак не ожидал встретить его здесь.
— Арам джан! Вот, не поверишь, когда недавно из станицы в Пятигорск ехал, тебя вспоминал. Мы тогда на привал останавливались как раз в том месте, где летом с тобой волков гоняли!
— А, дорогой, кто-то гонял, а кто-то чуть портки не намочил! — расхохотался он. — Ты чего меня в Пятигорске не навещал ни разу за полгода, я же звал тебя, да?
— Извинения просим, дорогой, — развел я руками. — Каюсь, был в Пятигорске за это время не раз, но дела закрутили, да и в станице их полным-полно.
  
— Давай-ка, Григорий, слезай уже да к очагу нашему ступай, хоть руки погрей. А сейчас мы и горяченького сообразим. Как думаешь, что сегодня у Арама на обед?
Я покрутил рукой в воздухе:
— Неужто шурпа? — улыбнулся я.
— Ах, дорогой! Откуда знаешь? Или нюх у тебя такой, что ты впереди своей Ласточки бежишь, запах шурпы Арама почувствовав?