Начало новой эпохи (СИ)
В классе «В» у нас, как уже упоминалось, готовилась «десятка». Вообще-то если смотреть чуть более широко, то «десятка» была конечно же типичным представителем «С» класса. Банально по размерам — как и стоящий сейчас на конвейере «спутник» — она была больше того же Гольфа, про Поло даже и говорить смысла нет. При этом идеологически ВАЗ все же был скорее «В» классом — в СССР такой классификации все равно не было, так что это и не важно на самом деле — просто по тому что ставил дешевизну и утилитарность выше комфорта.
Такой же дуализм был и с «Волгами». Горьковчане активно работали сейчас над новой платформой на замену 3102, и тут фактически получалось, что данный автомобиль мы как бы «понизили в классе». Если раньше она была такой себе «Д"/"Е» класс, с претензией, автомобилем не для всех, в первую очередь для руководителей среднего звена, то теперь данную нишу предполагалось отдать новому седану от «ЗиЛа», а «Волгу» — ту, которая должна была получить индекс 3103 — переквалифицировать в большой семейный автомобиль. Для нее как раз новый двигатель уже пошел — первые экземпляры ЗМЗ-406 уже сошли с конвейера и теперь временно ставились в 3102 кузов, вызывая ажиотаж среди желающих получить автомобиль именно с более мощным «сердцем» — и вообще виделось вполне реальным полноценно запустить новую модель где-то в начале-середине 1990 года.
Ну и этот самый ЗиЛ нового поколения, который шел сразу семейством — седан и лимузин — тоже нужно упомянуть. Большой седан «советского представительского» класса, который подразумевался как замена «Чайки» только в более экономном варианте, уже в начале 1989 года встал на конвейер ЗиЛа. В отличие от «ГАЗ-14», которых за двенадцать лет производства было собрано всего тысяча двести штук, новый ЗиЛ 4102 предполагалось выпускать куда более обширной серией и даже пускать его в свободную продажу. За очень большие деньги конечно же, но почему бы и нет. А вот с лимузином из этой же ветки и особенно с бронированной его версией у заводчан что-то не ладилось. Новая модель в отличие от всех предыдущих имела несущий кузов для облегчения конструкции, и что-то там при переходе от чертежей к реальному производству откровенно сбоило. Так или иначе, мне обещали новый бронированный лимузин только к концу 1990 года, впрочем, если честно, я от такой задержки не сильно страдал, всегда к автомобилям относился чисто с утилитарной точки зрения: возит — ну и достаточно этого.
Если же говорить об индустрии в целом, то меня максимально радовал тот факт, что мы наконец-то начинали входить в некий цикл. Пусть еще не пятилетний, как у капиталистов, но в 7–8 лет уже вполне укладывающийся. То есть одновременно с запуском текущей модели в производство сразу же начиналась разработка нового поколения. Причем не в формате «чтобы был задел и может быть когда-то мы что-то из этого используем», как было с тем же Москвичом-2141, история которого началась аж в середине 1970-х, а полноценно на конвейер он встал уже перед самым развалом Союза, а вот конкретно под заранее просчитанный срок. То есть запустили Оку в производство в 1986 и ориентировочно на 1992 — так чтобы реально успеть к 1993 — запланировали поставить на конвейер новую модель.
Это говорило об общем «здоровье» отрасли и внушало надежду, что в будущем наши автомобили смогут побороться и за зарубежные рынки.
Интерлюдия 3
Смена Хонеккера
14 октября 1989 года; Берлин, ГДР
АРГУМЕНТЫ И ФАКТЫ: Опыт Спитака не должен остаться забытым!
Грозное предупреждение прозвучало на днях из уст специалистов Государственной комиссии по исследованию сейсмостойкости построек, созданной по горячим следам трагедии в Армении. Выводы, к которым пришли эксперты, повергают в шок своей масштабностью и заставляют содрогнуться сердце каждого советского человека.
Комиссия констатирует: не менее пяти миллионов квадратных метров жилого фонда в стране находятся под угрозой неминуемого обрушения при первых же подземных толчках. И речь идет не о том, что можно отложить в долгий ящик. Это тот минимум, который требует незамедлительного — «вчера» — решения: либо снос, либо коренная перестройка с учетом актуальных, выстраданных кровью норм сейсмозащиты. Промедление в этом вопросе смерти подобно.
Особую тревогу вызывает ситуация в городе Нефтегорске на Сахалине, который, увы, возглавляет скорбный список самых опасных для проживания территорий. Вердикт ученых суров и безапелляционен: ни одно из зданий этого населенного пункта не выдержит землетрясения силой всего в шесть баллов по шкале Рихтера. Почему? Ответ кроется в чудовищном сочетании проектных просчетов и откровенной халтуры при строительстве.
Пятиэтажки, возведенные здесь в 1960-х годах, — близнецы тех самых домов, что погребли под своими обломками тысячи людей в Спитаке и Ленинакане. Они строились в эпоху, когда Сахалин ошибочно считался сейсмостабильным регионом. Однако последние исследования геофизиков заставили ученых кардинально пересмотреть эту точку зрения, повысив уровень потенциальной опасности архипелага.
Но природа — лишь отягчающее обстоятельство. Главная беда — в рукотворном браке. Слабый, непрочный фундамент. Неудачные, «жесткие» архитектурные схемы, которые при первом же толчке работают как гильотина. И, наконец, прямо-таки преступно низкое качество исполнения бетонных конструкций. Эксперты профильной лаборатории с ужасом констатируют: реальная несущая способность стен и перекрытий втрое ниже проектной! Даже без всяких землетрясений жить в таких «коробках» — значит каждый день рисковать жизнью.
Однако, несмотря на оглашенные выводы, местное руководство, мягко говоря, не торопится бить в набат. Складывается впечатление, что там рассуждают по принципу: «Простояли тридцать лет — простоят и еще столько же». Но позвольте, товарищи! Где ваша ответственность? Доколе ответственные лица на местах будут прятать голову в песок, игнорируя директивы сверху, мнение авторитетнейших ученых и, в конце концов, здравый смысл?
Неужели для того, чтобы раскочегарить эту махину бездействия, нужен новый Спитак? Неужели мы должны ждать, пока «случайный» подземный толчок превратит Нефтегорск и сотни подобных ему городов в братские могилы?
Время увещеваний прошло. К решению проблемы должны подключиться все рычаги власти и общественного контроля. Слово за органами прокуратуры, народного контроля, партийными комитетами. Промедление сегодня обернется непоправимой трагедией завтра. Вопрос стоит ребром: либо мы сейчас, стиснув зубы, начинаем титаническую работу по спасению людей, либо потом будем вечно оплакивать жертвы собственной халатности и благодушия. Доколе?
Очередной пленум ЦК СЕПГ назначили на середину октября. Из Берлина к урочному дню будто высосали всю жизнь: мокрая листва липла к асфальту, серое небо низко нависло над зданиями столицы, влага, выпадая из холодного воздуха, покрывала ровным слоем стены, окна, машины и вообще всё подряд. А в коридорах «Большого дома» на Werderscher Markt — там, где обычно пахло бумагами, паршивым кофе, заскорузлой идеологией и чем-то каменно-официальным — чувствовалось витающее в воздухе напряжение. Слишком много новых лиц, слишком много коротких рукопожатий и взглядов, в которых читалось не любопытство, а проверка: «свой — не свой?».
Два года назад она сидела здесь впервые — приглашённая на секцию научно-технического развития, аккуратно подшивая доклады про оптоволокно, сверхчистые кристаллы, литографическую химию. Сейчас её карточка лежала в ряду с другими — «Член ЦК» — и Ангела Меркель всё еще не понимала, как она успела запрыгнуть так высоко в столь короткие сроки. Впрочем, короткие ли? То, что потом назовут «резким взлётом», для неё складывалось из длинных серых дней: правок, согласований, нервных разговоров по телефону, коротких встреч «без протокола» и бесконечных совещаний с мелькающими безумным калейдоскопом лицами.