Развод. Я тебе (не) принадлежу (СИ)

— Доброе утро, боец. Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через центрифугу, а потом забыли высушить, — в палату, как всегда без стука, заглянул Макс.
Он выглядел немногим лучше меня: темные круги под глазами, мятая футболка с логотипом какой-то малоизвестной рок-группы и три картонных стакана кофе в руках, от которых исходил божественный аромат. Марк, мой верный адвокат, остался внизу — он со вчерашнего вечера разгребал юридические последствия нашего морского приключения с полицией, береговой охраной и администрацией порта.
  
— Это было отчаяние, Макс, — я взяла протянутый кофе, чувствуя, как тепло пластика приятно обжигает ладони. — Самое обычное, глупое, иррациональное человеческое отчаяние. Я просто хотела, чтобы он перестал смотреть на меня как на строчку в бухгалтерском балансе.
— Твое отчаяние вчера обрушило котировки «Громов Групп» на четыре пункта за три часа торговой сессии, — Макс присел на край шаткого стула и открыл свой неизменный ноутбук. — Все деловые СМИ на ушах. Заголовки один краше другого: «Попытка похищения бывшей жены миллиардера», «Драма в открытом море», «Крах империи Громова начинается с Сочи». Рынок — капризная девчонка, он не любит, когда альфа-самцы теряют контроль над своими женщинами и своими яхтами.
— Как там «Феникс»? — спросила я, стараясь перевести тему.
— Твой план сработал с хирургической точностью. Пока Громов гонялся за тобой по волнам, мы перехватили управление тремя ключевыми тендерами. Но есть и то, что мне не нравится, Аврора. Виктория. Она не просто ушла в тень после твоего эффектного появления в «Амбассадоре». Она наняла команду кризис-менеджеров и очень дорогого адвоката по бракоразводным процессам, хотя они с Давидом даже не расписаны. Она утверждает, что у нее есть оригиналы документов твоего отца. Тех самых, из-за которых Давид когда-то поглотил вашу семейную компанию.
Я замерла, так и не отхлебнув кофе. Горький ком подкатил к горлу.
— Она хочет использовать их против него?
— Она хочет выжать из него всё до последнего цента. Она понимает, что теперь, когда ты «воскресла» и носишь его наследника, её статус «качественной модели» официально аннулирован. Она загнана в угол. А Виктория в углу — это гремучая змея, у которой отобрали антидот.
В этот момент в коридоре послышались размеренные, тяжелые шаги. Я узнала бы их из тысячи — походка человека, который привык, что перед ним открываются все двери, даже те, что заперты на засов. Макс мгновенно подобрался, закрывая ноутбук одним резким движением.
— Кажется, твой «призрак прошлого» явился ровно по расписанию. Причем без охраны. Я проверю периметр. Если услышу, что ты повышаешь голос — зайду и вскрою его систему безопасности прямо через его кардиостимулятор, — пошутил Макс, но глаза его оставались серьезными.
Дверь открылась ровно в десять ноль-ноль. Давид Громов всегда отличался патологической пунктуальностью.
Он вошел в палату, и пространство вокруг него словно мгновенно сжалось, вытесняя кислород. Давид был в темно-синей льняной рубашке с небрежно закатанными рукавами, без пиджака и без своего обычного галстука-удавки. В руках он держал огромный, пахнущий утренней росой и прохладой букет белых пионов. Их лепестки были такими нежными и полупрозрачными, что казались сделанными из тончайшего шелка.
Он остановился у порога, переводя взгляд с Макса на меня. В его облике что-то изменилось — исчезла та непроницаемая глянцевая маска, которую он носил годами. На скуле темнела ссадина, а костяшки пальцев, сжимавших стебли цветов, были разбиты.
— Доброе утро, — его голос был тихим, лишенным привычного металла, но в нем всё еще вибрировало едва сдерживаемое напряжение.
— Громов, — я кивнула, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Макс, дай нам немного времени.
Когда за Максом закрылась дверь, Давид медленно подошел к кровати. Он положил букет на тумбочку, прямо поверх того самого конверта, который я так и не вскрыла.
— Я нашел их в частной оранжерее под Адлером. Сказали, что это сорт «Фестива Максима». Самые стойкие из всех белых пионов.
— Иронично. Стойкость — это то, что нам обоим сейчас необходимо, — я не удержалась от колкости, хотя аромат цветов был настолько прекрасен, что на мгновение мне захотелось просто закрыть глаза и забыть о войне.
Давид проигнорировал мой тон. Он придвинул стул — обычный казенный стул с облупившейся краской — и сел. Не так, как садятся к больному из жалости, а как садятся за стол переговоров, где ценой вопроса является будущее мира.
— Ты прочитала документы, Аврора?
— Нет. Ждала, когда ты явишься лично и укажешь мне на пункты, написанные невидимыми чернилами. Где там сказано, что в обмен на свободу я обязана отдать тебе право на принятие всех решений?
— Там нет невидимых чернил. И нет условий, — он посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в его зрачках отражение вчерашнего шторма. — Я действительно всё подписал. Контрольный пакет акций, патент, счета. Ты свободна. Но я здесь не ради акций.
Я хотела рассмеяться ему в лицо, напомнить про «бракованную куклу» и «качественную модель», но в этот момент дверь палаты снова распахнулась. Вошел профессор Седов, главный врач клиники, а за ним медсестры вкатили массивный аппарат УЗИ.
— Так, молодые люди, — Седов бодро потер руки, не обращая внимания на тяжелую атмосферу. — Хватит заниматься разделом имущества. У нас тут дело поважнее. Аврора Александровна, ложитесь поудобнее. Давид Игоревич, если почувствуете, что земля уходит из-под ног — вон там стоит кушетка. Мужчины вашего типа часто бледнеют при виде того, что на самом деле управляет миром.
Давид даже не шелохнулся. Он встал рядом с кроватью, и я почувствовала, как его рука нерешительно замерла в воздухе, словно он хотел коснуться моего плеча, но в последний момент запретил себе это.
Профессор нанес на мой живот холодный, липкий гель. Я непроизвольно вздрогнула, и в ту же секунду Давид всё-таки перехватил мою ладонь. Его пальцы были горячими, сухими и очень твердыми. Я дернулась, чтобы вырвать руку, но он сжал её чуть крепче — не больно, но властно, словно передавая мне часть своей энергии. Я сдалась. В этот момент мне тоже была нужна опора, даже если эта опора когда-то пыталась меня разрушить.
На экране монитора заплясали серые, черные и белые тени. Седов долго и сосредоточенно водил датчиком, хмурился, что-то замерял, щелкал клавишами. Тишина в палате стала такой плотной, что я слышала собственное сердцебиение. Давид перестал дышать. Его взгляд был прикован к мерцающему экрану с такой силой, словно там решалась судьба не просто его ребенка, а всей его души.
— Так-так… — пробормотал профессор. — Ну, смотрите. Сердечко бьется ритмично. Сто сорок два удара в минуту. Учитывая вчерашний экстрим — это просто феноменально. Крепкий парень.
Седов нажал на кнопку, и палату заполнил громкий, ритмичный, быстрый звук: тук-тук, тук-тук, тук-тук .
Звук самой жизни. Самый честный звук в мире.
Я почувствовала, как по щеке, несмотря на все мои запреты, скатилась слеза. Давид сжал мою ладонь так, что хрустнули суставы, но я не издала ни звука. Его лицо в этот момент было абсолютно беззащитным. Великий и ужасный Давид Громов, человек-скала, смотрел на маленькое светящееся пятнышко на экране так, словно видел само сотворение мира. Его челюсти были плотно сжаты, но я видела, как по его горлу гуляет кадык.
  
— А вот и ваше «семейное проклятие», — Седов указал кончиком ручки на тонкую, почти прозрачную белую линию внутри крошечного сердечного контура. — Видите? Дополнительная перегородка. Та самая «хорда Громова». Удивительно четкая визуализация для такого срока. Давид Игоревич, поздравляю. Можете не делать тест ДНК. Этот человек — ваша абсолютная копия.