Развод. Я тебе (не) принадлежу (СИ)

— Тогда не подходи! — выкрикнула я, чувствуя, как слезы обжигают щеки, смешиваясь с дождевой водой. Я бросила тангенту на пол.
В этот момент очередной гигантский вал, высотой с трехэтажный дом, накрыл палубу «Чайки» с головой. Стекло в кабине не выдержало давления и лопнуло со звоном, разлетаясь на тысячи острых брызг. Ледяная вода ворвалась внутрь, мгновенно вымочив меня до нитки и парализовав дыхание. Яхта опасно, критически накренилась. Мир вокруг перевернулся, превратившись в хаос из воды и обломков мебели.
  
И именно в этот момент внутри меня что-то оборвалось. Не метафорически — физически. Резкая, острая, как раскаленная спица, боль прошила низ живота, заставив меня вскрикнуть и мгновенно согнуться пополам, выпуская штурвал.
— Нет… нет, только не сейчас, малыш, держись… — прохрипела я, сползая по рулевой колонке на скользкий, залитый водой пол.
Боль была такой чудовищной силы, что мир перед глазами подернулся серой, удушливой пеленой. Я прижала ладони к животу, пытаясь защитить его, согреть, удержать. «Генетическая метка», «хорда Громова», «наследник империи»… Всё это не имело ни малейшего значения, если сейчас, в этой водяной могиле, его крошечное сердце перестанет биться. Моя месть, мой пафос, мои финансовые схемы — всё показалось мне вдруг ничтожной, жалкой и глупой игрой перед лицом настоящей беды.
Яхта, потеряв управление, начала медленно разворачиваться лагом к волне. Я знала, что это финал. Следующий удар просто перевернет судно, превращая его в железный гроб.
Внезапно сквозь пелену дождя, брызг и собственного полуобморочного состояния я увидела нечто невозможное. Черный скоростной катер, тот самый, на котором был Давид, шел наперерез волне, игнорируя все законы навигации и здравого смысла. Его подбрасывало на три-четыре метра вверх, он буквально летел над кипящей бездной, рискуя перевернуться и затонуть каждую секунду.
— Что он творит… он же погибнет… — прошептала я, наблюдая, как человек в черном гидрокостюме на носу катера, обвязавшись страховочным тросом, готовится к прыжку.
Давид. Сумасшедший, одержимый Громов. Он решил взять «Чайку» на абордаж в самый пик шторма, когда даже спасатели береговой охраны не рискнули подойти вплотную.
Катер поравнялся с яхтой всего на долю секунды. Я видела его лицо в проеме разбитого окна — искаженное запредельным напряжением, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, с бледной кожей. В его глазах не было жажды власти. Там была только голая, выжженная страхом молитва. Личная, яростная просьба к Богу, в которого он никогда не верил.
Он прыгнул в тот момент, когда обе палубы оказались на одном уровне.
Секунда, показавшаяся мне вечностью в замедленной съемке. Он едва зацепился за леерное ограждение «Чайки», его ноги на мгновение повисли над кипящей пеной винтов. Волна накрыла их обоих, и на мгновение мне показалось, что море всё-таки забрало его. Мое собственное сердце в груди остановилось. Я поняла с пугающей ясностью: если он сейчас уйдет на дно, я уйду следом. Без него этот мир, даже с моими миллионами и всей моей местью, станет просто пустой, холодной комнатой без единого окна.
Но Давид Громов не умел проигрывать. Даже самой смерти.
Он перевалился через борт, рухнув на палубу, разодрав ладони о металл. Избитый, сорвавший ногти в кровь, он поднялся, шатаясь от ударов ветра, и рванул к кабине, преодолевая сопротивление потоков воды.
Дверь распахнулась с треском, едва не сорвавшись с петель. Он ворвался внутрь, принося с собой запах озона, грозы и ледяного, соленого моря.
— Аврора! — он упал передо мной на колени прямо в воду, заполнившую кабину. Его руки, холодные и мокрые, мгновенно нашли мое лицо, фиксируя его, заставляя смотреть на него. — Ты жива? Боже, Аврора, посмотри на меня! Ты жива?!
Я не могла ответить. Очередная вспышка боли — еще более острая, чем предыдущая — заставила меня вцепиться в его предплечья. Я закричала, впиваясь ногтями в плотный неопрен его костюма, чувствуя, как сознание начинает ускользать.
— Давид… живот… мне страшно… я теряю его… — мой голос сорвался на хриплый шепот, полный отчаяния.
Его взгляд мгновенно изменился. Он стал стальным, фокусированным. Вся паника, которую я видела минуту назад, исчезла, уступив место режиму антикризисного управления. Только на этот раз на кону была не транснациональная корпорация, а единственное, что имело для него смысл.
— Смотри на меня! — приказал он, прижимая свои ладони к моим щекам. — В глаза мне смотри, Аврора! Дыши. Медленно. Вместе со мной. Я здесь. Я держу тебя. Слышишь? Я не отпущу!
Он подхватил меня на руки, как будто я была пушинкой, а не взрослой женщиной, и перенес на узкий кожаный диван в глубине кабины, в единственное место, защищенное от прямых брызг и ветра. Уложил, подложив под голову какой-то свернутый плед, который чудом остался сухим.
— Катер береговой охраны вызвал вертолет МЧС с реанимационной бригадой, — быстро говорил он, проверяя мой пульс на шее. Его пальцы, несмотря на холод воды, казались мне обжигающе горячими. Это был мой единственный якорь. — Они снимут нас через десять минут. Тебе нужно продержаться всего десять минут, Аврора. Слышишь меня? Ты — Громова. Ты самая сильная, самая упрямая женщина, которую я когда-либо встречал. Ты уничтожила мои офшорные счета, ты обвела вокруг пальца моих лучших ищеек, ты построила бизнес из ничего за четыре месяца… Ты не имеешь права сдаться сейчас. Только не сейчас.
— Ты назвал меня… бракованной… — прошептала я, чувствуя, как реальность начинает расплываться, а голос Давида доносится как будто из глубокого колодца.
Давид замер. Я видела сквозь полузакрытые веки, как по его лицу скатилась крупная капля — то ли соленая вода шторма, то ли настоящая слеза раскаяния.
— Я был идиотом, Аврора. Конченым, ослепшим от собственной гордыни и власти кретином. — Он прижался своим холодным лбом к моему, закрывая глаза. — Ты — самое совершенное, самое чистое, что было в моей серой жизни. Ты — не кукла. Ты — огонь. Прости меня, если сможешь. Пожалуйста, просто живи. Ради него. Ради себя. Я отдам тебе всё. Патенты, акции, этот проклятый особняк, свою жизнь… Только не уходи в темноту. Не оставляй меня там одного.
Яхта содрогнулась от очередного страшного удара. Снаружи послышался металлический скрежет — мачта не выдержала и с грохотом рухнула на палубу, едва не раздавив кабину. Внутри запахло гарью — электроника окончательно сгорела.
— Давид, — я из последних сил схватила его за забинтованную руку. — Если со мной… если я не смогу… спаси его. У него твое сердце. Врач сказала… «хорда Громова». Это твоя метка. Твоя кровь. Поклянись мне.
— С вами обоими всё будет хорошо! — закричал он, и в его голосе было столько силы, что я на мгновение поверила, что он может приказать шторму прекратиться. — Я не позволю тебе уйти! Ты слышишь?! Ты мне больше (не) принадлежишь как вещь, Аврора! Ты принадлежишь этому миру, мне, нашему будущему! Ты не имеешь права бросать меня на полпути!
В небе над нами, прямо над развороченной палубой, внезапно вспыхнул ослепительный, почти неземной свет прожектора. Гул мощных лопастей спасательного вертолета ударил по ушам, заглушая рев океана.
Давид начал действовать молниеносно. Он обвязал меня широким страховочным поясом, который прихватил с катера. Его движения были точными, выверенными годами тренировок. Он прижал меня к своей груди, закрывая своим телом от ледяного, режущего ветра, когда мы выбирались на палубу, которую заливало водой по колено.
  
— Сейчас будет рывок, маленькая моя, — прошептал он мне в самое ухо, и я почувствовала тепло его дыхания. — Закрой глаза. Не бойся. Я не отпущу. Никогда больше в жизни я тебя не отпущу.
Когда нас начали поднимать вверх, в ревущую, пахнущую керосином и солью черноту неба, я в последний раз посмотрела вниз. Остатки старой «Чайки» — символа моего отчаянного бегства и моей недолгой свободы — окончательно поглотила черная бездна.