Уроды

Однажды Дэн и Глаза решили покуражиться перед девчонками. Случилось это на уроке физкультуры – самом ненавистном для Шпилевского, как я всегда думал. Лёнька постоянно занимал место у самой двери, чтобы в случае чего быстро сбежать. Но не всегда ему это удавалось. В этот раз Кот предусмотрительно заблокировал своей тушей дверь, отрезав Шпилевскому путь к бегству.
Дэн и Глаза, налетев на Лёньку, сорвали с него старенькую форму, швырнули её в угол, а его, голого и упирающегося, потащили к выходу из раздевалки. Кот услужливо открыл им дверь и сам выскочил в коридор. Затем Глаза распахнул дверь бабской раздевалки и, насладившись увиденным, как и разномастным писком, помог затащить Шпилевского внутрь и закрыл дверь, завалившись на нее спиной. Лёнька долбил и стучал до последнего, пока не пришел Циклоп, наш учитель, и открыл дверь. Шпилевскому пришлось под уничижительный хохот пробираться сначала сквозь толпу первоклашек, выходящих после обеда, а потом нестись на всех парах ко второй двери в раздевалку, где остались его вещи. Циклоп еще и двойку влепил. «За срыв урока», как он важно заметил. Порой учителя были совсем слепыми. Или просто им так было удобно – не видеть или вовсе не замечать творившейся перед носом хуйни.
  
Девятый класс стал для Шпилевского Адом. После каникул четверка старшаков нашего класса притащила с собой блатные понятия и блатное поведение. Естественно, все лохи сразу же стали подопытными крысами.
Дэн любил на перемене собрать Шпилевского, Щенкова или меня, если кого-то из них не удавалось поймать, а потом десять минут ебал мозги на темы «бабла дать нормальным пацанам, кто ты по жизни, руки чму не пожимаем» и прочая хуйня. Щенков старательно подыгрывал, порой скалился, когда довольный Дэн хлопал его по плечу, выуживая у Щенкова деньги на обед. Шпилевский обычно молчал и вжимал голову в плечи, когда Кот, заебавшись скучать, замахивался на него кулаком. Я отвечал коротко, но, справедливости ради, меня редко дергали. Чаще всего Щенков и Лёнька не успевали съебаться и были вынуждены играть со старшаками.
Глаза где-то надыбал себе уебищные четки и, сидя на корточках перед кабинетом, с умным видом крутил их в руках. Зяба начал разговаривать, как зеки, бухавшие с алкашами из моего двора. Лишь Кот как-то проспал новое увлечение «друзей» и вместо этого с головой погрузился в «опускание». Он каждый раз выдумывал все новые и новые способы чморения лохов. Мне повезло. Увидев меня пару раз с Толиком-спортсменом, Зяба и Кот доложили об этом Дэну, и тот поступил на удивление логично. Меня избивали крайне редко до десятого класса, да и над вещами особо не издевались, предпочитая месить тех, в ком были уверены, что те рта не раскроют. Как раз в девятом классе и случилось событие, заставившее меня люто возненавидеть старшаков. Раньше я даже пытался их оправдывать: насрать учителю в стол, избить кого-то – типичные подростковые заморочки. Но в тот раз уроды хватили лишка.
Все началось как обычно. На длинной перемене после пятого урока Кот выцепил меня, Шпилевского и Щенкова, после чего, мотнув головой, велел следовать за ним. Мы пошли, потому что выбора не было. Только Лёнька почему-то бледнел и еле-еле перебирал ноги, словно знал, куда идет. Щенков его подъебывал, пока я не пихнул его локтем в бок. На меня Щенков не залупался, знал, что я могу переебать. Шпилевский же никому и никогда не давал отпора. В тот день тоже промолчал.
Мы зашли в туалет, куда набилось дохуя народу: были и наши старшаки, и парочка с других классов, и какие-то мутные новенькие, которых я не видел. Охраны у нас тогда в школе не было, поэтому любой мог зайти с улицы и пошляться по школе. Неудивительно, что многие приводили своих друзей, а те своих друзей, чтобы спокойно покурить в туалете, выпить или просто над кем-нибудь поглумиться.
– Вот скажи, Шпилевский, – вдруг спросил Глаза, сидящий на подоконнике и вертящий в руках свои ебучие четки, – ты кто по жизни?
– Не ссы! – залились шакалами те, кого я не знал. – Пацан должен отвечать, когда ему уважаемые люди вопрос задают.
Я пропустил момент, когда Глаза стал уважаемым человеком. Как по мне, отвратнее уебка еще поискать надо. Но я промолчал. Скажи хоть слово, и отхуярят. Это я уяснил давно и сразу, поэтому крайне редко высовывался.
– Кто ты по жизни, Шпилевский? Чмо? Фраер? Может, вор?
Весь туалет заржал в едином порыве, а Кот даже слезящиеся глаза утер. Щенков тоже посмеялся. Он давно научился подстраиваться под обстоятельства, в отличие от нас. Но тут Шпилевский второй раз в жизни переборол свой страх. Нет, плеваться он не стал и нахуй Глаза с шайкой пришлых тоже не послал. Просто ответил, как его и спрашивали. – Ну, кто ты по жизни?
– Ч-человек, – заикаясь, ответил Шпилевский, заставив Глаза вытаращить свои глаза так сильно, что я невольно подумал, что они ебнутся на пол и на них кто-нибудь наступит.
– Человек, бля? – переспросил Глаза, и в его голосе больше не было смеха. – Не, Шпилевский. Человек – это звучит гордо. А ты позволил насрать себе в чемодан и обоссался, когда Кот тебя отпиздил.
– Я… ч-человек, – снова повторил Лёнька. В этот раз его черные глаза упрямо вспыхнули, заставив меня тихо вздохнуть. – Т-такой же, к-ак вы…
– Слыхали, пацаны? – заржал Кот, обращаясь к пришлым. – Типа, чмом нас называет, как он сам.
– Не, это зашквар. Уважаемых людей в обиженных записывать? – хмыкнул один из них. У него недоставало переднего зуба, а глаза были безжизненными и холодными. – Человек ты, говоришь? Ща мы поправим это. Кот!
Так подзывают ручную собачку. Тон, каким был отдан приказ, заставил Кота передернуться, но залупаться он почему-то не стал. Вместо этого он обратил всю свою злобу на несчастного Лёньку, который стоял в центре насупившихся уродов. Подойдя к нему, Кот коротким ударом по печени отправил еврея на пол, а потом приложил ногой по животу. Шпилевский шумно выпустил воздух из легких и, сморщившись, скрутился в калачик. Но Коту этого было мало. Он внезапно расстегнул ширинку, вывалил хер и обоссал Шпилевского на глазах старшаков всей школы.
– Кот чисто по теме ответил, – заржал Зяба, склонивший голову и рассматривающий скукоженного Шпилевского. – Ну, чо? Человек ты или чмо ебаное, а?
– Хуй с ним, – внезапно стушевался Дэн. Он нахмурился и, мотнув головой, добавил: – Погнали на урок, а то Антрацит снова пиздеть не по делу будет.
– А с этим чо делать? – спросил Кот. Он ехидно склонился над Шпилевским и заржал. – Человек, блядь! Слыхали?
Шпилевский не ответил. Он лежал в луже мочи на холодном полу и просто молчал, чтобы не сделать все еще хуже.
Естественно мы опоздали на урок, и Антрацит распизделась. Сначала она прошлась по Шпилевскому, а потом досталось и мне.
– Почему не на уроке, а? – распыленный поток слюны ударил в лицо, и я с трудом подавил тошноту. – Шпилевский, почему ты мокрый?
– Купался, наверное, – заржал с дальней парты Зяба, а следом ехидно захихикал и Кот. – Душ принял, а полотенца-то и нету, Надежда Викторовна.
– Какой душ? Чего ты несешь?! – рявкнула та, поняв, что над ней смеются. – Так, марш домой! А ты, – палец метнулся в мою сторону, – проводи его, пока еще где-то не искупался. Завтра придете после уроков и напишете самостоятельную работу. Все!
– Идите, идите! – тихо прошептала Алёнка Огурцова, сидящая на первой парте. Кажется, только она поняла, что произошло на перемене. Я кивнул ей и, подхватив шатающегося Шпилевского под руку, вышел из класса.
Лёнька жил в двух дворах от меня, и наши старшаки частенько месились с его старшаками. Но сейчас нарваться на них было маловероятно, поэтому я не торопился. Шпилевский шел рядом, как покорный ягненок. Иногда я говорил ему, что мол «стой, дорога» или «поворачиваем». Он шел молча, бледный и униженный.
  
Поравнявшись с Колодцем, я попросил Лёньку подождать и метнулся к Мафоновской нычке, о которой знал каждый из моего двора. Отодвинув кирпич и обнаружившуюся под ним ржавую металлическую пластинку, я вытащил из ямки пачку красного «Бонда». Затем, выудив сигарету, неловко её подкурил и, закашлявшись, отправился к Шпилевскому, который замер на месте и, казалось, так и не пошевелился. Это была моя первая сигарета, и принесла она не расслабление, а тошноту и вкус говна во рту.