Уроды

– Чего тебе? – тихо шепнула она, но улыбка сразу сдала её. Дэн ей нравился. Как и каждой девчонке из нашего класса. Но Дэн смотрел лишь на Панкову, которая сегодня была хороша. Белая обтягивающая блузка, черная юбка до колен, стройные ножки в черных колготках. И созревшая за лето грудь третьего размера.
Панкова специально не надела лифчик. Знала, что все будут пялиться, но я еще на линейке сожрал её глазами, а когда она наклонилась, чтобы поднять упавший цветок, чуть не кончил, увидев сиську во всей красе.
  
Многие новенькие удивлялись, хули такая как Панкова делает в нашем районе и тем более в нашей школе. Но отставали, услышав, что Наташкин отец держит несколько киосков, один магазин и ручкается с местной братвой. Кота, который в прошлом году зажал Панкову под лестницами и вдоволь потискал, забрала от школы черная «девятка». А вернула лишь через двое суток отпизженного, с переломанной в двух местах рукой и трещиной в черепе. После этого Панкову никто не трогал, а открыто флиртовал с ней только Дэн, но делал это цивильно, без тупых подъебок Зябы. Ну и батя Дэна дружил с батей Панковой. Это тоже сыграло свою роль в том, что дети спелись.
– Натах, а давай после школы погуляем, а? – Дэн, плотоядно оскалившись, свесился с края парты и без стеснения изучал стройную ножку Панковой. Та хихикнула, шепнула что-то Лазаренко, своей соседке по парте, и повернулась к Дэну.
– И куда гулять пойдем? По парку харчки собирать? – фыркнула она, на что Дэн причмокнул и покачал головой.
– Не, ты чо. В центр сгоняем, в кафешке посидим. Или давай в кино, а? – по лицу Дэна видно, что кино и кафешке он бы предпочел свою квартиру, а прогулке – кровать. Панкова понимала это и специально ломалась перед всеми, мол «охуенный пацан зовет меня гулять, а я ему мозги ебу».
– Зябликова с собой возьми, – рассмеялась Наташка и кивнула на моего соседа, Щенкова. – Или Щеню вон зацепи.
– Нахуй он мне всрался?! – взорвался Дэн, но тут же утих, когда Кукушка резко развернулась и уставилась на весь класс подслеповатыми глазами. Дэн подождал, когда историчка снова повернется к доске, и ухмыльнулся: – Хорош ломаться. Я ж не выебываюсь. Просто погуляем, а потом я тебя домой провожу, и все. Ну, чо?
– Я подумаю, – снова хихикнула Наташка, и по лицу Дэна все поняли, что именно этого он и ждал. Зяба снова гаденько заржал и хлопнул Дэна по протянутой ладони. Я же, представив, как Дэн ебет Панкову, заскрипел зубами и свел ноги вместе. Спалюсь со стояком перед классом, и до конца учебы меня будут чморить сильнее, чем Шпилевского.
– Шпилевский, пидорасина! – Зяба, потеряв интерес к разрисовыванию шариковой ручкой белой рубашки Щенкова, повернулся в другую сторону и, вытянув шею, уставился на тощего Шпилевского. – Чо там? Пишешь?
– Да, пишу, – Шпилевский всегда говорит тихо, а сейчас его слышу лишь я, да Зяба.
– Смотри, чтоб красиво и без ошибок.
Фыркнув, я покачал головой. Хуй Зяба хоть одну ошибку найдет, потому что знает, что Шпилевский его боится. Шпилевский вообще всех боится. Даже Щенкова, который иногда выебывается на него, когда старшаков нет в школе или они съебываются покурить в туалет. Я, бывает, заступаюсь за Шпилевского, хоть это и не принято. Но если Зяба или кто еще из старших начинает его чморить, то лучше не лезть. Себе же хуже будет. Вот и сейчас все настороженно следили за их диалогом. Кукушка, если и слышала, то нихуя не делала, как и всегда. Я давно уже привык, что она закрывает на все глаза. Может, боится старшаков, а может, просто такова её гнилая натура.
– Хули ты на меня не смотришь, когда я с тобой разговариваю, а? – в голосе Зябы прорезались визгливые и недовольные нотки. Шпилевский, вжав голову в плечи, побледнел, понимая, к чему все идет.
– Пишу же, – еле слышно повторил он, робко смотря на Зябу.
– Пиши, ебасосина, – Зяба удовлетворенно хмыкнул и, повернувшись к Дэну, тихо добавил: – Пиздец, чмо, а?
– Не пацан, – подтвердил Дэн. – Даже Щеню боится до усера. Нахуй таким быть. Удавился бы и все.
– Куда ему, – заржал Зяба и приклеил на рожу лягушачью улыбку, когда Кукушка в который раз повернулся. – Лариса Пална, а можно выйти?
– Сиди, Зябликов. Школа только началась, а ты уже сбежать хочешь, – рассмеялась Кукушка и, чуть подумав, кивнула. – Ладно, иди. Только недолго. Сейчас будет подведение итогов…
– Кому они, нахуй, всрались, – буркнул Зяба и, вставая, влепил мне леща. – Хули расселся, Ворона? А ну пропусти.
Я, сжав зубы, чуть сдвинулся к Щенкову, хотя и понимал, что Зяба просто ищет повод, как и все. Но сегодня я ему его не дам. Может хоть доебывать будет меньше.
– Во! Другое дело.
Смех Зябы – это отдельная пытка. Меня начинает колотить сразу же, как я его слышу. И до сих пор, просыпаясь ночью от кошмара, я снова слышу его. Хуй знает, когда забуду. Да и забуду ли.
Уже дома, складывая в книжный шкаф выданные учебники, я заметил толстую тетрадку на девяносто шесть листов. Синюю обложку покрывал слой пыли, а в правом верхнем углу моим почерком было выведено: «Дневник».
Внутри были исписаны только две страницы. Первая запись после того, как я вернулся от маминой подруги, и вторая, после того, как Зяба с Котом спиздили мои новенькие зимние ботинки, из-за чего я возвращался домой в сменке, потом простудился и проболел две недели. Еще и пизды получил за пропажу. Почему я не выбросил тетрадку? Вспомнил. Её мне посоветовала вести как раз мамина подруга, начитавшаяся переводов немецких журналов о психологии, подшивка которых обнаружилась в районной библиотеке. А не выбросил я дневник потому, что после переложения на бумагу произошедшего за день мне становилось легче.
Я вырвал те две страницы и, подумав, сел за стол и взял любимую отцовскую ручку, которую он мне подарил в седьмом классе. Ручка была дорогой, и отцу её подарили на заводе за успехи цеха, которым он рулил. В школу я её никогда не брал, потому что знал, что рано или поздно Зяба, Кот или еще кто-то обязательно найдут её, спиздят или поломают. А ручка была хорошая, только стержни приходилось подрезать. Те, что продавались в магазинах, были слишком длинными.
Родители никогда не шарились по моей комнате. Знали, что я не курю, не пью и клей не нюхаю. Поэтому на дневник никто не обратил внимания и не выбросил, пока я был в деревне на каникулах. На секунду мне подумалось, что это знак. Знак, что не стоит держать в себе ненависть, боль или страх. Надо излить его на бумагу и забыть, как о страшном сне. Если родители меня не слышат, то пусть услышит эта синяя тетрадка.
Подумав, я решил вести дневник не так, как принято. Пусть это будут заметки о моей жизни, об уродах, которые её населяют. Может, их кто-то прочтет потом, или на меня накатит ностальгия по школе… Конечно, блядь! По этому говну я никогда скучать не буду. Зато буду считать дни, когда все кончится.
 
Глава вторая. Люди и звери.
 
С детства и до последнего звонка меня всегда окружали люди и звери. Отличить их было просто, несмотря на то, что и те, и те были двуногими, могли говорить, дышать и думать. Люди оставались людьми при любом пиздеце. А звери становились злее. В школе тоже были люди, хоть и немного, и звери.
Лёня Шпилевский. Пусть его хуесосили, оскорбляли, обоссывали, издевались и избивали, он все равно остался человеком. Да, хилым. Да, трусливым. Но он никогда не уподоблялся тем, кто измывался над ним.
Шпилевский был евреем. Настоящим таким. Носатый, с вылупленными глазами и обрезанным хуем, в чем мы убедились, когда Кот дал упирающемуся Шпилевскому пизды в раздевалке и стащил с него трусы. Случилось это в шестом классе и стало отправной точкой. С этого момента уроды поняли, что Шпилевский не дает сдачи. Он никогда не кричал, не звал на помощь, не отбивался. Вместо этого он терпел и молчал. Даже когда было больно, что дико бесило Зябу и Кота. Глаза предпочитал доебывать тех, кто хоть как-то реагировал. Меня или Щенкова. Мы были его ебанными любимчиками. Шпилевского он чаще всего игнорировал.