Звездные Рыцари (СИ)

Первые километры дались на удивление спокойно, как будто Скверна решила взять паузу, и именно поэтому я всё время ловил себя на желании обернуться и проверить, не подкрадывается ли что‑то сзади, потому что тишина здесь не означает безопасность, она означает чьё-то тихое «внимание». Я шёл и думал о том, что хоть мы и возвращались туда же, откуда уходили, теперь у меня не было отряда, в настоящем смысле этого слова, не было того человеческого «плечом к плечу», на которое можно опереться, когда устаёшь, а был лишь попутчик, который похож на бомбу замедленного действия.
  
Мы прошли мимо разбросанных модулей «Romashka» ближе к полудню, и я специально не свернул, чтобы обойти, хотя хотелось. «Лепестки» модуля всё также лежали своих местах, как и все капсулы, которые Империя сбрасывает на мёртвый мир, будто семена, только семена эти прорастают не жизнью, а трупами. Пробежавшись беглым взглядом, я не заметил ничего нового, даже в открытой мной капсуле полуразложившийся труп так и оставался пристегнут в кресле и ни одна тварь Скверны до сих пор до него не добралась.
Это было одновременно хорошо и плохо. Хорошо — потому что, похоже, все стаи шакалов из окрестностей куда-то подевались, а плохо — потому что я понятия не имею КУДА подевались все стаи шакалов из окрестностей. И кто, возможно, пришел на их место.
Олег, смотрел на всё окружающее со взглядом человека, которому всё равно. Разве что он использовал короткую остановку для того, что сделать пару глотков воды продолжить смотреть в никуда отсутствующим взглядом.
Тем не менее, на мои вопросы и приказы он реагировал адекватно, никаких тревожных сигналов не было, а у нас был впереди длинный путь, чтобы я заморачивался на его состояние.
Когда мы подошли к заражённой зоне, воздух стал другим ещё до того, как я натянул маску: влажнее, тяжелее, с этим мерзким привкусом, коммуникатор тревожно запиликал и сменил цвет на оранжевый и я молча кивнул Олегу, после чего мы надели противогазы и проверили фильтры. С этого момента поход перестал быть просто ходьбой и превратился в работу на выживание, где каждое лишнее движение сбивает дыхание, а каждый вдох напоминает, что ты не на своей планете и не в своей среде.
Заражённая зона всегда проверяет тебя одинаково — не тварями, не выстрелами, а твоим собственным телом, которое очень быстро начинает бунтовать: пот стекает по спине, ремни режут плечи, резина маски натирает кожу до боли, дыхание становится шумным и кажется слишком громким, как будто ты кричишь каждым вдохом, а потом начинается кашель, который невозможно удержать. И ты понимаешь, что кашель — это не просто дискомфорт, это сигнал, который слышно далеко, и в этом мире далеко — значит опасно.
Олегу в зараженной зоне стало хуже, но это было не «мистикой», не шёпотом и не гортанными словами, а самым обычным человеческим истощением, к которому привело всё сразу: стресс на реке, стыд, боль, холод, нехватка сна и понимание, что у него нет права упасть, потому что если он упадёт, я либо вряд ли понесу его, и вряд ли оставлю… в живых. Он спотыкался, пару раз падал на колено и поднимался сам, не прося помощи, и в этих коротких, упрямых подъёмах было что-то важное, потому что это была не борьба «с Голосом», а борьба человека с самим собой, а значит, пока внутри его ещё живёт человек, который хочет остаться человеком.
Я держал дистанцию и темп так, чтобы не разогнать в себе лишнюю злость и не включить «давление» без необходимости, потому что после реки я уже понял, что это инструмент, который опасен даже тогда, когда помогает. А ещё я понял, что любая сила, которой ты начинаешь безраздельно доверять, быстро превращается в костыль, а костыли ломаются в самый неподходящий момент.
К вечеру мы вышли из зоны, и я коммуникатор показал, как воздух снова становится «обычным», если вообще можно назвать обычным воздух на Скверне, но даже эта условная нормальность казалась подарком, когда мы сняли чёртовы маски. Мы не разговаривали, просто стараясь надышаться «впрок», пока прошли запланированные мной километры. Дойдя до нужного места, я просто показал Олегу жестом место, где можно устроиться, и начал готовить ночёвку.
Вторая ночёвка после брода представлялась мне уже немного приятней, но не потому что Скверна вдруг стала добрее, а потому что я сам, наконец, немного пришёл в себя и мой отдохнувший мозг мог снова думать не вспышками сознания, а цельной картиной, в которой у каждого решения есть цена и последствия.
Мы устроились на выбранном мной месте, маленький костёр начал давать тепло и прогонять сырой холод вокруг себя, а в котелке забулькала вода. Олег, сидящий напротив, безмолвно пялился в огонь так, будто хотел утопить в нём собственную вину, и я вдруг понял, что дальше тащить всё это молча — значит оставить место для Голоса, а Голос, как я уже успел усвоить на собственной шкуре, всегда приходит тогда, когда ему есть куда прийти.
— Слушай внимательно, — сказал я Олегу ровно, без угрозы, но и без той мягкости, которую он мог бы воспринять как слабость, после чего подкинул в костёр пару сухих веток, чтобы пламя не оседало и не превращалось в вялую тлеющую кучу. — Мы не вернемся на базу сейчас, как бы тебе ни хотелось спрятаться за стенами и за людьми, потому что сообщество «Браво-7» держится на правилах, а правила держатся на страхе, и когда к воротам приходит что-то непонятное, коменданту Грейну не интересно, хороший ты человек или плохой, ему важно знать, опасен ли ты, и если опасен — он… решает вопрос. И делает это не из-за злобы и не из жестокости, а просто потому, что иначе умрут остальные, а он отвечает за всех.
Олег поднял на меня взгляд, и в этом взгляде я увидел то, что мне понравилось, — усталое понимание, потому что уставшие люди редко спорят, они просто слушают и пытаются выжить.
— Осталось трое суток, или две ночи, — продолжил я, уже чуть спокойнее, потому что мне важно было не «надавить», а донести мысль так, чтобы она закрепилась и у него, и у меня. — Мы подойдем к базе как можно ближе и «отсидим» карантин рядом, так, чтобы я видел периметр, слышал, что происходит, и могли, если что, укрыться в лагере… несмотря на последствия. Но за эти три дня я попробую сделать единственную разумную вещь, которую я смог придумать: удержать тебя в таком состоянии, чтобы Грейн не увидел в тебе смертный приговор для базы. Потому что если он увидит — он тебя ликвидирует, и я, честно, не уверен, что это не отразится и на мне. А последнее — по понятным причинам мне не нужно.
Я не стал добавлять, что если у меня не получится, то скорее всего «ликвидирую» уже я его, дабы выжить самому, потому что это было бы уже не честностью, а попыткой запугать. А запугивать здесь никого не нужно, тут сама планета прекрасно справляется с этой работой, да и Олег не дурак, и так понимает, что находится не в ситуации «где можно просто попросить прощения и тебя простят», а в ситуации «постараться не стать дверью хрен знает куда».
— И что ты хочешь от меня? — хрипло спросил он после паузы, и я отметил про себя, что спрашивает он не как человек, который торгуется, а как утопающий, который пытается ухватиться за «соломинку».
— Я хочу, чтобы ты выжил и не потащил за собой остальных, — ответил я прямо, потому что это, в сущности, и было моей задачей, и моя «командирская» часть прекрасно понимала: если я не могу удержать одного сломанного человека, то какой из меня вообще командир для сотни, которую предстоит гнать к эвакуации. — Хочу, чтобы ты делал то, что я скажу, и чтобы ты не делал то, что тебе будет «подсказывать» эта дрянь, потому что ты сам видел, как она тебя выключает и включает, как долбанную лампочку, и я не собираюсь притворяться, будто это нормально.
  
Олег медленно кивнул, и в этом кивке было не соглашение «да, командир», а скорее тихое признание того, что он действительно не знает, где заканчивается он сам и где начинается его… проблемы.
— Если ты скажешь мне, что я уже… не я, — выдавил он, — ты… ты меня убьёшь?
Я посмотрел на него и понял, что если сейчас я начну уходить от ответа, то мы оба проиграем ещё до того, как придём к «Браво-7», потому что страз и неуверенность — лучший корм для любого паразита.