Завтра начинается сегодня (ЛП)
— 55 плюс 30, это 85 лет, братец… Поглядим сейчас, как ты будешь выглядеть старикашкой, — подбадривает он себя.
Он себя полагает волевым, но внезапно его охватывает ужас, и он в панике зажмуривает глаза. Когда он снова открывает их, в зеркале нет отражения. Он смотрит еще раз, меняет освещение, подходит ближе на всякий случай… Зеркало… его в нем нет. Он чувствует ком в горле и сглатывает. Внезапно его бросает в сильный жар, затем в сильный холод. Дрожа, он сбрасывает ободок до десяти лет, встает перед зеркалом с закрытыми веками, потом осмеливается посмотреть на себя. «Шестьдесят пять лет», — бормочет он. «Ну же, каких-то несколько морщин…»
Зеркало по-прежнему безнадежно пусто.
Боже ты мой, мне осталось жить меньше десяти лет…
Виной ли накопившаяся усталость, шок ли от известия, ощущение ли, что он вот-вот сойдет с ума, но Люписен, пошатываясь, рушится без сознания на кровать. Все еще горящий фонарик отскакивает от ковра и падает обратно к зеркалу, луч падает прямо на него, ободок сбился на цифру 40. Залитый — благодаря отражению — собственным светом фонарик быстро мутирует, уменьшаясь, миниатюризуясь, а затем снова разрастаясь год за годом, совершенствуя и оттачивая свои возможности.
Часом позже Люписена будит стук входной двери, настежь распахнутой его дочерью Аделью. Та, как обычно, вопит в свой смартфон на своего дружка. У Люписена путается в голове, его взгляд падает под ноги, и он обнаруживает какое-то сложное, довольно громоздкое устройство, походящее на фоторужье, которое наверняка весит добрых двадцать килограммов. Как только он поднимает его, андрогинный голос нашептывает ему:
— Выберите режим?
— Какие режимы… Кто вы?
— Желаете обычный просмотр будущего или с актуализацией?
— С… с актуализацией?
— Наверб или спектр?
— Не понял?
— Наиболее вероятное будущее или диапазон возможных будущих?
— Э-э… спектр…
— Как ограничить по годам?
— В смысле «детям до восемнадцати»?
— На сколько лет в будущее вы хотите совершить скачок?
— Двадцать… двадцать лет?
— Теперь прошу мысфоком выбрать будущую реальность, которую вы хотели бы футуризовать…
— Чем-чем?
— Сфокусированной мыслью. Подумайте о реальности, и я её для вас воплощу в будущем…
Люписен слышит шарканье дочери, поднимающейся по деревянной лестнице, с наушниками на голове, играющей в Candy-Crush и болтающей обо всякой ерунде, учителях и парнях. Ошеломленный, он на мгновение забывает об андрогинном голосе, на мгновение переносится далеко, в будущее, с беспрестанными тревогами, которые вызывает у него дочь — необузданная, и с тем замкнувшаяся, застрявшая в подростковом кризисе, напичканная гаджетами, хип-хопом и твитами, с прыщами и бунтарством, умышленной ленью, чтобы позлить отца, и интеллектом, загубленным миром, который ей предлагается и к которому у нее отвращение. Он думает о ней и задается вопросом — какой она станет через десять лет, через двадцать лет, в этой вселенной, пляшущей под дудку персонализированных ИИ и всемогущих алгоритмов — только он не думает всякими такими словами, он просто спрашивает себя: что, черт побери, с ней станется?
— Папа? Папа?! — вдруг слышит он ее вскрик, голос слабеет… — Папа, мне нехорошо… Ты здесь? Иди сюда, у меня кружится голова… Быстрее!
— Я здесь, Адель!
С лестничной площадки вдруг доносится голос его дочери — но это голос зрелой женщины. Он берется за дверную ручку своей спальни, все еще в недоумении, и к тому моменту, как он ее открывает, время гиперболически ширится: дверная панель исчезла, и долгий миг, словно растянувшийся в вечность, он наблюдает, как преображается его дочь в течение двадцати ослепительных лет — в череде берущих за душу сцен.
Сначала идут первые протесты против роботов, движение «Ночи завтрашнего дня», перегораживание автомагистралей. Затем появилась созданная ею в сельской местности лаборатория FabLab [2], бивак, превратившийся в лагерь, а затем и в деревню с мастерскими, открытыми коворкингами, органической столовой, цифровым центром — и смехом. Он видит, как Адель проектирует мебель, лампы, планшеты, радиостанцию. Из-под ее рук выходят элегантные предметы; она лучится радостью, вокруг нее жизнерадостные хакеры, творящие супер-фоны, свободные от цепей фирменных брендов. Она улыбается перед киноэкраном под открытым небом, в «Зоне защиты» [3], где показывает фильм о борьбе дальнобойщиков; на экране появляется ее отец. Сцена размывается, и Люписен видит деревянный дом с живой зеленой крышей, на которой играет ребенок, напоминающий его самого. В саду Адель кладет букет полевых цветов к надгробному камню с надписью «Люписен Кабо, 1960–2021». Еще одна вспышка, и мы видим резную табличку и открытие города — перерезание ленты, толпа, празднования. На табличке написано «Утополь, город всеобщего развития», а ниже — неизменная мантра «Завтра начинается сегодня».
Люписен наконец добирается до площадки. Перед ним стоит Адель: на какие-то секунды — ей тридцать шесть лет. На те самые секунды, которые ему требуются, чтобы осознать, что натворили его мысли, помешать Адели осознать свой возраст и в отчаянной надежде немедленно обнулить футуризатор, чтобы как можно быстрее вернуть её в девичьи годы. Чудесным образом это срабатывает… Ей снова шестнадцать.
— Жесть трава… Прям такие классные глюки были, вау…
— Ты сейчас же бросишь всё: траву, гашиш, грибы — всё. И вернёшься к скалолазанию.
— Скалолазанию? Ну ты жесткач, пап. Руки же отваливаются. Я вообще выжатая… давай завтра поговорим, ладно?
— Завтра начинается сегодня, Адель…
И тут Адель смотрит на отца, широко раскрыв глаза, она снимает наушники, которые выскальзывают из ее рук. Девушка словно замирает, захваченная смутным, внезапно промелькивающим воспоминанием — мучительным ощущением дежавю.
— Мне… нравятся эти слова. Ты мне их не говорил уже, а?
Люписен улыбается — обезоруживающе, светло. Он обнимает дочь так, словно завтра она может исчезнуть.
Теперь он знает, что ему осталось жить пять лет, и ни годом больше. Но он проживет их как никогда прежде — чтобы передать ей самое лучшее из того, что в нем есть, что он умеет.