Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ)

— Вы по делу, сударыня?
— К полицмейстеру Ивану Ефимовичу.
Они переглянулись, но пропустили меня, открыв дверь.
Вестибюль оказался полутёмным и прохладным помещением. Вдоль стен стояли дубовые скамьи, на которых сидели ожидающие: купцы, просители, один пьяный мужик и молодая женщина с носом и глазами на мокром месте. У стойки секретаря высилась кипа бумаг, я заметила чернильницы и штемпели. Дальше с правой стороны широкая лестница с коваными перилами вела на второй этаж, где располагались кабинеты чинов. Оттуда доносились голоса, звяканье ключей и шаги по паркету.
  
Я стояла у порога, не решаясь пройти дальше. Собрав всю уверенность, подошла к ближайшему секретарю и произнесла.
— Мне бы к полицмейстеру Ивану Ефимовичу. По делу Щербакова.
Мужчина оторвался от бумаг, смерил меня взглядом снизу вверх. Наконец, равнодушно хмыкнул и, ничего не спросив, махнул рукой в сторону лестницы:
— Второй этаж, налево, конец коридора.
Поблагодарив, я направилась к лестнице, стараясь идти уверенно. Приходилось постоянно подбирать юбку, чтобы не наступить на длинный подол. Какая же неудобная конструкция женский наряд! На втором этаже я нашла нужную дверь и, вновь собравшись с духом, постучала.
— Кого нелёгкая принесла? — раздался недовольный голос. — Прошка, отвори!
Спустя мгновение на пороге возник щуплый, молодой адъютант. Светловолосая голова болталась на тонкой, цыплячьей шее, форменный мундир был велик и висел на юноше мешком.
— Вам кого, сударыня? — спросил он голосом под стать внешности.
— Вера Дмитриевна? Какими судьбами? — заметил меня и с ехидцей спросил полицмейстер, пристав со стула.
Ладонями он опирался о столешницу, заваленную бумагами.
Уж не по вам соскучилась, — подумала про себя, а вслух сказала иное.
— Хотела бы переговорить с вами, Иван Ефимович. Если удобно.
— Понадобился — и мигом прискакали, — он облизал толстые губы, а меня чуть не стошнило.
Адъютант вжался в стену, пропуская меня, и я вошла в кабинет. Неопрятный, невзрачный, захламлённый. Всюду, куда ни падал взгляд, лежали, валялись, высились папки, коробки с документами, неровные стопки. Расчищая стол, полицмейстер одним махом сдвинул бумаги на край, и некоторые сорвались на пол, присоединившись к страницам, что уже тонким слоем его покрывали.
Тощий адъютант и вовсе ютился за тумбочкой, даже стола у него не было.
Представляю, как именно ведутся расследования в подобных условиях. 
Я подошла к единственному стулу для посетителей — напротив стола полицмейстера — и опустилась на самый край.
Иван Ефимович прищурился, разглядывая меня.
— Что-то в вас переменилось, а что — понять не могу, — сказал он и промокнул платком лысину. — Зачем пожаловали? Третьего дня нос воротили от меня.
На мгновение я прикрыла глаза. От визита я заранее не ждала ничего хорошего, но попробовать стоило. Прощупать почву, чтобы понять, на чьей стороне полицмейстер. А потом, набрав побольше воздуха, я заговорила.
  
Глава 15
 
— Мне бы с делом ознакомиться, Иван Ефимович.
Начать решила с малого.
Но даже это вызвало у полицмейстера раздражённое кряхтение.
— Зачем вам? — бросил он грубо.
Его вопрос ввёл меня в ступор. Я глупо заморгала, ничуть не притворяясь. Действительно, с чего бы мне интересоваться материалами дела, по которому мой муж обвиняется в убийстве, а я имею очень расплывчатый статус.
— Хочу понимать, — постаралась ответить коротко, чтобы не выдать голосом охватившего меня брезгливого недоумения.
— Стряпчий за вас всё уже прочитал, Вера Дмитриевна. Вам-то зачем голову забивать? — полицмейстер подёргал себя за усы, явно наслаждаясь тем, что я просила его о чём-то.
Кажется, на службу он пошёл не за тем, чтобы помогать простым людям в их бедах.
— У господина Мейера очень много забот и без меня.
Полицмейстер усмехнулся и подмигнул мне, словно мы с ним разделили какую-то тайну.
— Так и говорите, Вера Дмитриевна, денег нет ему платить за услуги. Поиздержались вы. А то напустили туману... — радуясь своей потрясающей смекалке и догадке, полицмейстер, наконец, соизволил подняться с места и подойти к стопке папок, что угрожающе возвышалась над полом.
Безошибочным чутьём определив в ней нужную, он весьма ловко вытащил её, не обрушив конструкции, и со шлепком положил на стол передо мной.
— Изучайте. Только поспешите, я весьма занят, — надув щёки, небрежно бросил он.
Хорошо, что я уже немного научилась и привыкла держать лицо, поэтому полицмейстер не увидел мою ехидную усмешку. Папка по делу Щербаковых оказалась до огорчения тонкой. В ней обнаружилось всего несколько листков, которые я успела изучить за пару минут. По сути, всё уже было мне известно из постановления, которое полицмейстер принёс в самое первое утро в этом мире.
Добавилось лишь пара деталей. Покупательница приобретала изделия лавки Щербаковых далеко не впервые, она являлась постоянным клиентом и раз в месяц оставляла кругленькую сумму в магазине. Её горничная утверждала, что барыня не терпела новых ароматов и вкусов, пользовалась одним и тем же мылом и маслом. Но в вечер перед своей смертью принесла кое-что новое, чем немало удивила прислугу. Горничная даже решилась спросить, и хозяйка рассказала, что купец Игнат Щербаков подарил ей новое, особенное мыло, над которым он трудился в последние недели.
А наутро барыню нашли мёртвой в собственной постели, по всей коже расползались уродливые пятна. Горничная тут же припомнила, что накануне хозяйка вернулась с новым мылом... А ещё божилась, что других странностей не замечала и сама потом доела то, что подавали барыне на ужин.
— А кухарку проверили? — спросила я вполголоса, рассуждая сама с собой.
Но полицмейстер услышал и вскинулся.
— Что вы там бормочете? — неприятным голосом спросил он.
— Любопытствую, проверяли ли вы кухарку? — повторила я громче, выдержав его недовольный взгляд.
— Считаете себя самой умной, Вера Дмитриевна? — ощерился он.
— Нет, — честно ответила я. — Но обвинение выдвинуто серьёзное. И я буду отстаивать свою невиновность и непричастность до самого конца.
— Вы-то тут при чём? — полицмейстер пренебрежительно махнул рукой. — Виноват ваш муж. Тут и доказывать нечего. С чего бы ему такой совершить, коли была у него душа чиста?
Иван Ефимович довольно крякнул и постучал себя пальцем по лбу: мол, тут понимать надо. У меня руки зачесались тоже постучать его чем-нибудь по лбу. Тяжёлым, как чугунная сковородка. Пришлось сжать и разжать кулаки и прижать ладони к подолу юбки на коленях.
Доказательства поражали своей глубиной.
— А ничего, что это произошло спустя почти три месяца? — ядовито поинтересовалась я. — И муж осознал бесполезность попыток обелить своё имя? Кроме того, он загнал нас в долговую яму. Я видела список кредиторов — он огромный. Именно это повлияло на решение Игната... а не ваши беспочвенные обвинения.
Под конец я уже не говорила, а шипела. Ладони сводило судорогой от желания хорошенько стукнуть полицмейстера. Один взгляд на его довольную, сытую рожу вызывал у меня дрожь отвращения.
— Что вы себе позволяете, сударыня! — вскинулся он. — Вы не в том положении, чтобы дерзить.
— Я лишь задала вопрос, — отчеканила я. — Как вину мужа может доказывать его поступок, совершённый от осознания, что он — банкрот, а мы — разорены? Вы опечатали лавку, забрали дело, которое кормило нашу семью.
— Мы опечатали место, где ваш супруг, сударыня, отнял жизнь благородной дамы! — не на шутку завёлся Иван Ефимович, повысив голос.
  
— Так вы кухарку проверили? — очень тихо спросила я, чтобы вопрос стал для него ушатом ледяной воды.
Так и случилось. Полицмейстер моргал, жалко хватая ртом воздух. Как есть, выброшенная на берег рыба.
— Чего?.. — задыхаясь, переспросил он.
— Зачем мужу травить постоянную покупательницу? Её покупка раз в месяц покрывала нашу недельную прибыль.