Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ)

Князь, будто не заметив этого, невозмутимо произнёс.
— Прошу извинить, я спешу.
За резкой перегородкой пряталась небольшая отдельная кабинка с тяжёлыми бархатными портьерами и накрытым на двоих столом. С тоской я оглядела белоснежные, хрусткие от крахмала скатерти и хрустальные бокалы, и россыпь вилок и ножей с двух сторон от фарфоровой тарелки.
Не хватало ещё сесть в лужу в такой ответственный момент и перепутать дурацкие приборы.
  
Не успели мы устроиться за столиком, как к нам, почти бесшумно скользнув, подошёл. Он чуть склонился, выжидая.
Князь Урусов посмотрел на меня, словно чего-то ждал. Не сразу, но я догадалась и поспешно махнула рукой.
— На ваш вкус, Иван Кириллович.
Вчитываться в меню и продираться сквозь витиеватые описания с бесконечными ерями и ятями не хотелось совершенно.
— Борщ с гусиной грудкой. Пирожки с телятиной. Из холодного — заливная стерлядь и буженина, — не заглянув в меню, проговорил князь. — И «Шабли». Остался ли прошлогодний?
— Отыщем всенепременно, Ваше сиятельство, — заверил официант.
— Будьте добры, ягодный морс для меня, — вставила я, воспользовавшись паузой.
К вину я не намеревалась прикасаться ни в каком виде.
— И ягодный морс для сударыни, — повторил князь, когда официант на него взглянул.
Едва мы остались наедине, Урусов повернулся ко мне.
— Итак, Вера Дмитриевна. Удивите меня.
  
Глава 18
 
Тон князя показался мне надменным. В другой жизни я могла бы взбрыкнуть и закончить этот странный обед, но...
Но тем, кто намерен просить об одолжении, не с руки проявлять характер. И потому, отзеркалив жест Урусова и расправив на коленях белоснежную салфетку, я коротко поведала обо всех своих проблемах. Особое внимание уделила странностями со списком кредиторов, отсутствию толкового расследования, неведомо как возникшей дружбе между стряпчим и женихом Веры, который в дом Щербаковым стал вхож лишь несколько месяцев назад. Не забыла упомянуть и страсть Игната к азартным играм.
— Всё это кажется мне очень странным, Иван Кириллович. Кредиторы покойного супруга испаряются один за другим, зато моей руки настойчиво добивается мужчина, уже сговорившейся о чём-то за моей спиной со стряпчим семьи... да и к тому же... — я замялась, не зная, как презентовать князю слова Барина, — Степан Михайлович квартирует в местечке, которое никак не подходит для купца.
Я замолчала и потянулась к морсу, который уже успели принести за время моего длинного монолога. Горло пересохло, и я сделала несколько жадных глотков. Князь Урусов молчал, и время тянулось бесконечно.
Я старалась не давить и не торопить, не хотелось к себе жалости, но ожидание давалось тяжело.
— Так как же вы допустили в свой дом столь неблагонадёжного человека, Вера Дмитриевна?
Задал Урусов вопрос, который являлся контрольным выстрелом в голову.
Если бы я знала!..
— Я была... сама не своя. После того, что сотворил муж… у меня в голове всё перемешалось. До сих пор случаются провалы в памяти, невротические припадки...
Князь поморщился.
— Желаете услышать, как увидел ситуацию я?
Вопрос являлся риторическим, мой ответ явно не требовался, потому как Урусов продолжил через мгновение.
— Вы по каким-то причинам передумали выходить за мужчину, которому обещались, и всеми силами пытаетесь его опорочить. Придумали сговор со стряпчим, желаете в чём-то уличить... Живёт он не там, ведёт себя не так, — князь замолчал.
Всё время, пока говорил, Урусов не отводил от меня въедливого, цепкого взгляда. Рассуждая, он барабанил пальцами по столу, чем невероятно раздражал и отвлекал.
— Вы не правы, — выдавила я кое-как. — И жаль, что вы увидели все в таком свете. Отчего же не подумали, что Степан Михайлович воспользовался слабостью женщины, вдовы, которую оставил муж в самый трудный момент? Разорённую, под следствием, без средств к существованию. Одну. Я сирота, мне не у кого просить помощи. Муж был моей опорой, а когда его не стало... я была не в себе. А теперь плачу за свою слабость жестокую цену.
Вскинув голову, я решила, что не отведу взгляд первой. Урусов уже надумал много всего гадкого. Хуже вряд ли будет.
Морс, который я давно выпила, стал в горле тяжёлым комом.
Я поняла, что не найду здесь ничего. Я не искала ни сочувствия, ни жалости, хотела лишь встретить понимание. И — возможно — получить совет, если повезёт — рекомендацию, к кому обратиться. Не может же такого быть, что бедным людям никто не помогает в судах. Должны быть какие-то адвокаты, жалование которых оплачивает казна.
Но...
Но князь Урусов смотрел на меня равнодушно, даже чуть устало. Словно я навязалась ему и успела уже надоесть.
— Благодарю за уделённое время, Иван Кириллович, — тихо произнесла я и аккуратно убрала салфетку с колен, положив на стол. — Думаю, мне пора. Вижу, вы мне не верите. Что бы я ни сказала — воспримите с предубеждением.
И стоило мне замолчать, как желудок, в котором после завтрака не было ни крошки, громко заурчал. Я чуть со стыда не сгорела на месте.
— Останьтесь на обед, — помолчав, предложил князь.
Горечь во рту стала нестерпимой. Сглотнув вязкую слюну, я качнула головой.
— Нет, благодарю. Не смею портить вам аппетит обществом мошенницы, брачной аферистки и лгуньи.
Я поднялась столь решительно, что крутящийся поблизости официант не успел отодвинуть кресло. Я прекрасно справилась сама, спасибо двадцать первому веку. Князь Урусов — вот уж я удивилась — также встал и даже молча сопроводил меня до выхода в общий зал, где за многочисленными столиками обедали солидные господа и дамы.
Мужчина молчал. Я до последнего надеялась, что он окликнет меня. Скажет, что глупо пошутил. Вернёт за стол... Шла, и каждый шаг отдавался в ушах тяжёлым гулом. Щёки раскраснелись от стыда и злости. Я подошла к двери, чувствуя затылком сверлящий взгляд Урусова, и вылетела на улицу, едва швейцар распахнул тяжёлую створку.
Прохладный осенний воздух немного остудил пылающее лицо. Я растерянно обернулась, скользнула невидящим взглядом по вывеске ресторации. Мимо меня проходили люди: богатые, знатные — судя по одежде. Раздавался смех, радостные голоса.
Никогда прежде я так явно не ощущала своего одиночества. Своей непринадлежности к этому миру.
Домой пришлось добираться пешком. Растратить на извозчика последние копейки не позволило голое упрямство. Напрасно я доверилась князю, напрасно согласилась на этот идиотский обед. Не получила ничего, кроме новой порции унижений.
Вернулась я уже в сумерках и испытала острейшее чувство дежавю. Глафира, увидев моё лицо, молча отправилась греть воду, пока я стаскивала испачканную по подолу юбку и избавлялась от мокрых чулок. Всё же женская обувь не была приспособлена для долгих прогулок по грязи и лужам. Затем я отмокала в чугунной лохани, жалея, что нельзя смыть с души этот день так, как я смывала пыль с рук.
Было лишь одно отличие: вечером в квартиру никто не позвонил, хотя я, признаюсь, по-прежнему ждала. Глупо, нелогично, даже унизительно. Но ждала.
И ничего не случилось.
Расстроенная и обессилевшая, я легла спать очень рано, но и проснулась ещё затемно, пришлось зажигать свечи. В голове за ночь немного прояснилось. Я поняла, что никто мне не поможет, нужно справляться само́й. И первым же делом после завтрака отправилась в кабинет Игната, намереваясь сбить замок с третьего ящика письменного стола.
Я о нём забыла, пока занималась другими делами, и решила, что пора вернуться. На кухне при помощи Глафиры отыскала кочергу и тремя ударами раздробила ручку замка. На мгновение мной одолело предвкушение, когда я склонилась к ящику. Которое почти сразу же сменилось разочарованием, потому что в нём я нашла... письма.
  
Не знаю, на что я надеялась — на кошелёк с серебром? Или обнаружить документы, согласно которым я владелица заводов и пароходов?