Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ)

— Впрочем, — решительно отсёк он, — это не моё дело.
— Я случайно помогла мальчишке… сыну одного из них, — тихо призналась я. — Думаю, это такая своеобразная благодарность. Присматривать за мной.
— Будьте осторожны, мадам, — лишённым эмоций голосом посоветовал князь. — Связь с хитровцами вас не украсит. У вас ещё есть репутация, которую не стоит терять.
Очередную колкость я проигнорировала.
  
Раздавшийся из приёмной шум заставил Урусова резко вскинуть голову. Что-то грохнуло, как будто упал стул, и он поспешил к двери.
Перевёрнутый стул действительно валялся на полу, и я успела увидеть подол бордового пальто, прежде чем графиня Вяземская скрылась в коридоре, захлопнув дверь с такой силой, что затрещал потолок.
Князь бросился за ней, а я, проводив его рассеянным взглядом, осталась в кабинете, не зная, куда себя деть. Он не закрыл дверь, и невольно я услышала обрывок их ссоры.
— ... вечно нет до меня никакого дела... важнее меня... на последнем месте...
Почувствовав себя пятым колесом в телеге, я подошла к двери и прикрыла её, а потом уселась на стул. Какая-то часть вины лежала и на мне, ведь я пришла без приглашения, отвлекла Урусова, который, наконец, освободился.
Так что его невесту я могла понять.
Князь вернулся довольно быстро. Влетел в кабинет широким, размашистым шагом, выдававшим скрытое, бурлящее в крови бешенство, но со мной заговорил тихо, чеканя каждое слово.
— Завтра отправитесь в Тверскую губернию с Николаем Алексеевичем, я распоряжусь. Нынче отдам вам свой экипаж, Ефим проследит, чтобы вы благополучно добрались до квартиры.
— Благодарю вас... — потрясённо выдохнула я, не ожидая получить и половины.
— Идёмте, Вера Дмитриевна. Час уже поздний.
Урусов отвернулся, скрывая лицо, и я вновь почувствовала вину.
— Мне жаль, что так вышло... — поддавшись глупому порыву, тихо сказала я.
— Будьте добры, не вмешивайтесь не в своё дело, — неласково огрызнулся князь, и моё чувство вины словно ветром сдуло.
Вниз мы сошли в полном молчании. Кучер Урусова закряхтел, когда мужчина подвёл меня к экипажу.
— Отвезёшь Веру Дмитриевну, куда скажешь. Убедишься, что благополучно вошла в квартиру...
— А Лилианночка Сергеевна на пролётке уехали-с, — невпопад вздохнул Ефим, и раздражение захлестнуло князя с головой.
— Замолчи! — велел ледяным тоном. — Не твоё дело. Исполняй, что сказано.
Урусов подал мне руку в перчатке, чтобы я забралась в экипаж, тщательно избегая смотреть в лицо.
— Субботин будет у вас к семи утра, поезд отходит с Николаевского ровно в восемь, — произнёс на прощании и захлопнул дверь.
Качнувшись излишне резко, экипаж тронулся, и я отодвинула затворку, чтобы проследить, как Урусов, сгорбившись, повернулся и скрылся в здании, где располагалась его контора.
Несмотря на ощутимое недовольство, кучер Ефим не посмел отступать от приказа и проводил меня прямо до двери, с рук на руки передав Глафире, уже начавшей волноваться.
Я не стала рассказывать ей о письма стряпчего и о возможном наследстве, как и о поездке в Твери. Словно боялась говорить вслух, чтобы не спугнуть удачу. Вместо этого сообщила, что к семи утра за мной приедет помощник присяжного поверенного, и мы на целый день отправимся по делам. Попросила собрать корзину со снедью.
Глафира, смекнув, что я утаиваю часть правды, не полезла с вопросами. Деловито кивнула и обещалась разбудить меня рано, чтобы успела собраться.
Я думала, что не засну, но усталость и переживания взяли своё: я провалилась в сон, едва забравшись в постель, а проснулась ещё затемно, от голоса Глафиры, что пришла меня будить.
Утренние сборы заняли недолго. Чем был хорош скудный гардероб Веры: никаких сложностей с выбором одежды на день. Правда, существенным минусом являлось то, что я ходила в одинаковом, со стороны, наверное, казалась совсем обнищавшей женщиной. Я старалась думать об этом пореже.
Николай Субботин позвонил в дверь ровно в шесть пятьдесят. Глафира порывалась напоить его чаем, но он вежливо отказался и галантно забрал у меня корзину с лёгким перекусом.
— Вам передали еды на неделю? — юноша даже пошутил, когда мы вышли наружу.
— Глаша расстаралась.
На Николаевский вокзал прибыли задолго до отправления. Здание с величественным фасадом, украшенное колоннами и аркадами, уже гудело голосами: гомон, перекличка извозчиков, скрип тележек носильщиков, крики газетчиков. Газовые фонари всё ещё горели, хотя рассвет давно наступил.
Субботин уверенно повёл меня к билетной кассе.
— Иван Кириллович выделил средства на второй класс, — пояснил он, пока я во все глаза смотрела по сторонам.
Первый класс являлся привилегией аристократии и богатейших купцов: просторные диваны, ковры, зеркала, отдельные купе. Второй был куда скромнее, но всё же с мягкими сиденьями, обитыми сукном, и небольшими столиками у окна. В третьем классе на жёстких деревянных скамьях теснились крестьяне и мещане.
Мы прошли через просторный зал, где толпились пассажиры. Носильщики сновали с багажом, иногда сталкиваясь плечами. На платформе уже стоял поезд. Огромный паровоз с чёрной трубой пыхтел, выплёвывая в небо клубы дыма и искры. Меня обдало горячим угольным запахом.
— Хотите калач, Вера Дмитриевна? — вопрос Субботина вытащил меня из оцепенения.
— Что? Нет, нет... — произнесла я заплетавшимся от удивления языком и вновь прикипела взглядом к паровозу.
Знакомая картинка из учебников истории вдруг ожила, дышала, скрежетала железом, свистела.
Вагон второго класса выглядел солидно: высокие ступени, тёмная окраска дерева, латунные ручки на дверях. Кондуктор в форменной тужурке внимательно проверил билеты и кивнул, пропуская нас.
Внутри оказалось светло: большие окна, плотные шторы, у стен — мягкие диваны на четыре-шесть человек, обтянутые тёмно-зелёным сукном. Потолок белёный, с металлическими крюками для сеток под багаж. На полу лежал вытертый ковролин.
Я устроилась у окна, уставившись на платформу, где люди махали платками, обнимались на прощание, бежали за паровозом опаздывая.
Колёса скрипнули, и вагон вздрогнул. Через несколько минут раздался протяжный свист, и мы тронулись. Я вцепилась в подлокотники, чувствуя, как вибрация проходит сквозь тело, и невольно улыбнулась. Страшно. И захватывающе.
Поезд набрал ход, и я, наконец, оторвалась от окна. Николай Субботин, сидевший напротив, внимательно изучал расписание, переданное ему вместе с билетами.
— Вы в первый раз едете по железной дороге, Вера Дмитриевна? — с улыбкой спросил он, заметив моё изумление.
— Впервые, — призналась я и даже не соврала.
По такой железной дороге я действительно ехала впервые!
— Путь до Твери займёт около пяти часов, — сказал Николай. — Всего вёрст сто семьдесят. Вот, смотрите: ближайшая остановка — Клин. Там простоим несколько минут. Потом несколько станций поменьше... И уже Тверь, — увлечённо рассказывал он, явно довольный тем, что представился повод для разглагольствования.
Я не возражала.
— Николаевская дорога — гордость Империи. Самая скоростная. После Твери тянется до Петербурга. Но нам туда ни к чему.
Я решила быть снисходительной к его маленькому бахвальству и улыбнулась, не став говорить, что география Империи мне прекрасно известна.
Пять часов до Твери. Пять часов до нотариуса, визит к которому может всё изменить.
  
Глава 27
 
Пятичасовая поездка далась непросто. Я пожалела, что в суете не догадалась захватить в дорогу книгу, чтобы скрасить время. Мой спутник почти сразу же уткнулся в свои записи и выныривал из них всего несколько раз: чтобы съесть купленный ещё на вокзале калач, сходить по нужде в уборную и пройтись по вагону, разминая уставшие от долгого сидения ноги.
  
Я бы тоже с удовольствием провела время с пользой, но из-за собственной непредусмотрительности оставалось только глазеть по сторонам и размышлять. Вагон освещали керосиновые лампы в металлических абажурах. Тусклый, золотисто-жёлтый свет бросал пятна на лица пассажиров, оставляя углы в полутьме. Нос резал характерный запах: маслянистый, тяжёлый, отдающий гарью. Я к нему не привыкла и потому морщилась, а вот Николай, кажется, даже не замечал.