Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ)

Я совершила ошибку, подумала я впервые. Не оценила в должной мере ту жгучую, кипучую ненависть, которую князь питал к Морозову из-за трагедии с младшим братом Павлом. И жернова их взаимной неприязни перемелют меня, как соринку.
Я оказалась меж двух огней.
— Иван Кириллович, — позвала осторожно и протянула руку, едва ощутимо коснувшись локтя, и он дёрнулся, словно забыл, с кем находился и где.
  
На меня посмотрел так удивлённо, будто впервые видел.
— Не желаете отобедать, Вера Дмитриевна? — спросил он, моргнув.
Кажется, пришёл в себя.
Я не желала и заколебалась, пытаясь придумать, как смягчить отказ, и Урусов почувствовал мои сомнения.
— Поедемте. Прошу.
И голос такой... надтреснутый. Поёжившись, я решилась. Всё равно хотела с ним поговорить, так лучше сейчас, а не позже, и в присутствии посторонних людей.
Кучер князя распахнул дверцу экипажа, и Урусов помог мне взобраться внутрь. Его пальцы на миг сжали моё запястье крепче, чем следовало, стало почти больно, когда он опомнился и поспешно отдёрнул руку, извинившись.
Когда колёса загрохотали по булыжникам, я украдкой взглянула на Урусова. Он молчал, сидел прямо, смотрел перед собой, и только редкое движение челюсти выдавало, что внутри него бушевала буря.
Разговор простым не выйдет...
Мы подъехали к ресторану «Стрельна», располагавшемуся у края Петровского парка на Петербургском шоссе. Снаружи здание напомнил мне гигантскую оранжерею: стеклянная крыша с двойным сводом и прозрачными стенами отражала тусклый осенний свет.
Я сделала шаг внутрь — и на миг остановилась, ошеломлённая.
Вместо привычного зала с рядами столов меня встретил целый лес под стеклянным куполом: пальмы, взмывающие к самому потолку, дорожки, утопающие в зелени, журчание фонтанов. Казалось, что я очутилась вовсе не в Москве, а в какой-то далёкой заморской стране.
Свет, льющийся сквозь огромные стеклянные своды, переливался бликами по белоснежным скатертям и бокалам, и от этого всё казалось нереальным, почти сказочным. В нос ударил влажный, сладковатый запах земли и цветов — такой чужой и непривычный для промозглой московской осени.
У меня даже дух перехватило. Я невольно замедлила шаг, вертя головой, чтобы рассмотреть и пальмы, и гроты, и искусственные скалы, и беседки, в которых сидели хорошо одетые дамы и господа.
На миг я позабыла обо всём — и о Морозове, и о собственных тревогах. Всё происходившее выглядело настолько невероятным, что хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться: это не сон.
Князь, словно ничего особенного не замечая, уверенно вёл меня дальше, а я только поражалась его невозмутимости. Разве можно было оставаться равнодушным в таком месте?
Но пришлось и мне взять себя в руки и собраться, когда официант подвёл нас к круглому столу, устланному белоснежной скатертью, и передал в руки Урусова карточку с блюдами.
Как только мы остались наедине, вернулось напряжение, и я уже не могла отвлечься от него, заняться себя разглядыванием пальм и гротов.
— Я закажу на свой вкус? — прочистив горло, заговорил впервые Урусов с того момента, как мы сели в экипаж. — Здесь отменная кухня.
— Конечно.
Мысли мои витали очень далеко от блюд, которые нам подадут на обед.
Когда заказ был сделан, я как раз собрала достаточно внутренних сил, чтобы перехватить взгляд князя и не отвести свой. Вдохнув, заговорила и словно шагнула в ледяную воду.
— Иван Кириллович, я вам очень благодарна, — начала я.
И стоило мне это произнести, как смягчившийся было взгляд князя вновь сделался колючим, острым.
— За то, что всё же решились мне помочь, а ведь я не могла вам заплатить. И что согласились отпустить Николая Алексеевича со мной на целый день в Тверь...
— Переходите ближе к сути, мадам, — хлёстко поторопил меня напряжённый Урусов.
Но я не смутилась.
— Сегодня я увидела, что ваша неприязнь к полицмейстеру Морозову куда глубже, чем мне казалось... И я помню, что вы были откровенны, когда рассказали о причинах, побудивших вас взяться за моё дело! — торопливо произнесла я и даже вскинула руку, заметив, что князь хищно втянул ноздрями воздух и подался вперёд.
— Но тогда я не понимала, как сильно вы ненавидите Морозова. Я боюсь... боюсь, это скажется и на мне. Он уже готов во всём обвинить меня, а ведь прошло всего несколько дней, как ему стало известно, что вы мне помогаете.
Секунду он молчал, прищурившись, будто разглядывал не меня, а какую-то тонкую трещину в мраморной колонне за моей спиной. Потом его губы дрогнули.
— Вы опасаетесь, что я использую вас как пешку? — тихо, но жёстко спросил Урусов. — Что ваши беды — лишь предлог для того, чтобы ударить по Морозову?
Я отвела глаза. Потому что именно так и думала.
— Я опасаюсь, что для вас полицмейстер сходен с красной тряпкой для быка, уж простите за такое сравнение. И вы для него являетесь тем же самым. А я угодила между жерновами вашей ненависти, и это плохо для меня закончится.
Князь коротко усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. Он взял бокал, сделал медленный глоток, словно тянул время.
— Поверьте, — добавил после паузы, — Морозов для меня — не красная тряпка. Он — гниль. И я приложу руку, чтобы его убрать. Обещаю, на вас это никак не отразится. Я говорил правду в его кабинете. Субботиным была проделана блестящая работа, в деле нет ни одного доказательства, все косвенные улики мы разобьём в пух и прах, ежели дойдёт до суда.
Урусов прищурился и добавил, уже тише, но с ледяной ноткой.
— Вы отчаянно храбрая женщина, Вера Дмитриевна... говорить мне всё это прямо в лицо. Храбрая или безрассудная — вопрос другой.
Я легко пожала плечами.
— Я должна думать о себе, потому что больше никто не будет обо мне заботиться, — сказала с обезоруживающей честностью.
И замолчала, решив не испытывать терпение Урусова, которого, как я видела, было мало. К счастью, именно в этот момент появился официант с подносом. Он ловко расставил тарелки с прозрачным бульоном, положил ломтики хлеба в корзинку и отступил с поклоном.
Мы оба невольно отвели взгляды друг от друга. Я потянулась к ложке, стараясь сосредоточиться.
— Бульон здесь славный, — произнёс Урусов, уже спокойнее. Голос его всё ещё был низок и жёсток, но без прежнего напряжения. — Попробуйте.
Я сделала глоток и удивилась: ароматный, лёгкий, с едва уловимой сладостью кореньев — вкус был почти домашний.
— Вы были правы.
Князь кивнул, и мы замолчали.
Ещё утром я хотела сказать ему, что смогу оплачивать его услуги по полной стоимости, как только вступлю в наследство, но сейчас, наблюдая за его дёргающимся кадыком, решила отложить эту беседу. Если ли Урусов обрадуется.
— Расскажите о своём наследстве, — я удивилась, когда князь заговорил первым.
Уже представляла тоскливый обед в ледяном молчании и мысленно морщилась.
— Субботин обрисовал мне в общих чертах, но, признаться, я не слишком вникал, — добавил Урусов с обезоруживающей прямотой.
Что же. Откровенность за откровенность.
Хмыкнув, я охотно заговорила. Во-первых, не хотелось молчать, во-вторых, я решила воспользоваться возможностью и расспросить его о типографском деле. И ещё думала посоветоваться: что делать с именьем, которое я пока не видела. Продавать? Удачное ли сейчас время или лучше ждать до весны? Какие в ходу цены?
Урусов был человеком сведущим, его совет и взгляд со стороны мог мне пригодиться, а на мелкие недостатки вроде скверного характера и вспышек злости я решила закрыть глаза. В конце концов, детей мне с ним не крестить!
Как-то так вышло, что мы проговорили весь обед, и даже когда принесли маленькие чашечки с кофе и мороженое вместо десерта, ещё немного задержались, чтобы дообсудить мелочи.
  
Князь действительно дал множество толковых советов, например, насчёт нотариуса и архива переписки покойной Марфы Матвеевны, и обещался прислать несколько карточек своих знакомых, которых мог бы заинтересовать типографское дело.