Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ)
Мы ехали очень долго, бесконечно долго. Кажется, я даже умудрилась задремать, но проснулась, когда дорога стала неровной, появились ухабы и ямы.
Получается, мы покинули Москву?
Реверсы поскрипывали, экипаж потряхивало, а сумасшедший извозчик не сбавлял скорости. А ведь дорога ничем не освещалась! За пределами Москвы не было ни электричества, ни газовых фонарей, только луна и звёзды.
Да он просто безумец! Торопится на встречу с собственной смертью?
Я покрепче вцепилась в сиденье, потому что тряска стала невыносимой. А потом нам повстречался особенно неприятный ухаб, я услышала оглушительный треск, экипаж сперва ухнул вниз, затем его подбросило, и, ударившись затылком, я потеряла сознание.
Глава 52
Князь Урусов
Я читал отчёт слежки за Лилианой, полученный от приставленного к ней человека, когда раздался настойчивый, взволнованный стук. Уже собрался ответить, что занят и до ночи не планирую покидать кабинет — слишком уж увлекательным оказалось чтиво — но дверь распахнулась, и в комнату ввалился взволнованный Михаил Давыдов.
За его спиной с одновременно осуждающим и раскаивающимся выражением лица замер дворецкий.
— Прошу прощения, Иван Кириллович, — повинился тот, встретив мой недовольный взгляд. — Не смог удержать.
Я быстро посмотрел на часы: почти десять вечера.
— Веру Дмитриевну силой куда-то увезли, — выпалил Давыдов, и мысли о времени покинули мою голову.
— Что ты сказал? — отложив в сторону записи, я резко поднялся.
— Принеси выпить, — Михаил повернулся к дворецкому и рухнул в кресло. — Сил нет, в горле пересохло. Гнал к тебе верхом.
— Говори, что произошло, — велел я, когда мы остались в кабинете одни.
Давыдов смахнул с лица испарину и коротко изложил суть: ужин в ресторации, странный извозчик, крики Веры из экипажа.
— Я даже бежал за ним, но куда там... — он махнул рукой. — Только толпу насмешил. А когда поймал экипаж, уже поздно было преследовать.
— Ты номер запомнил? — спросил я механически, стараясь отогнать мысли о Вере, запертой в экипаже.
— Он грязью был заляпан. Только последние цифры. Два и пять.
— Понятно.
Надеюсь, дворецкий догадается принести выпить и мне.
Вера на ужине с Давыдовым... эта мысль выжигала изнутри.
— Как ты это допустил? — резко остановившись, я навалился руками на спину кресла и посмотрел на встрёпанного мужчину. — Как кучер умудрился её запереть, я что-то не пойму?
Михаил должен был, обязан довести её до экипажа и подсадить. Извозчику слезать с к о зел не было никакой необходимости.
Давыдов — к его чести — отвёл взгляд и нервным жестом дёрнул рукав фрака.
— Мы... повздорили... Вера Дмитриевна одна извозчика ловила.
— Да как ты мог это допустить?! — не сдержавшись, повысил я голос, что происходило в исключительных случаях.
— Тебе ли не знать! — огрызнулся Михаил. — Уволь меня, ради бога, от своих нотаций. Прекрасно знаешь, какая она...
— Нет, не знаю, — отрезал я сурово. — Не знаю, какие слова от женщины могли помешать тебе посадить её в экипаж!
Давыдов шумно выдохнул, я прекратил терзать ни в чём не повинное кресло и стиснул кулаки. Затем разжал и вновь стиснул. Бесшумно появившийся дворецкий оставил на столе поднос с бокалами и графином. Дождавшись, пока Михаил осушит до дна первый, я сказал.
— Я буду готов через несколько минут. Поедем... разбираться.
Сам я пить перехотел. Из кабинета прошёл в гардеробную. Камердинер давно был отпущен, на ночь я переодевался сам. Ничего, как-нибудь справлюсь и с дневными рубашками. Сменив домашнюю одежду на брюки, рубашку, жилет и сюртук, я вернулся к Давыдову и отметил, что к бокалу он больше не притрагивался.
Вот и славно, нужна трезвая голова и холодный ум.
— Я уже велел запрячь экипаж, Иван Кириллович, — оповестил дворецкий, стоило нам выйти в коридор.
— Благодарю.
Пока мы спускались и выходили на улицу, я думал, с чего следует начать: с полиции или посещения нового дома Веры? Адрес я, конечно же, знал. Но решил, что начать стоит с Николая Субботина. А его потом можно отправить в полицию. Может, получится отыскать экипаж с цифрами два и пять на конце. Насколько я знал, четырёхзначной нумерации ещё не было, значит, у нас есть десять вероятных кандидатур: от нуля до девяти.
Дальше начались утомительные разъезды и побудки. Николай уже спал, пришлось растолкать его и быстро ввести в курс дела. Собрался он за несколько минут, и уже вскоре мы вновь расстались, уговорившись встретиться в конторе. Он отправился в полицию, я с Давыдовым — к Вере домой.
Перед этим хорошенько расспросил Михаила, желая убедиться, что он ничего не придумал, и мы не напрасно ночью поднимем половину Москвы на ноги. К сожалению, выходило, что не напутал.
Пока ехали к Вере, размышлял про себя, к кому могу обратиться в столь поздний час. Как присяжный поверенный я нажил немало врагов. Особенно меня не любили городовые и подчинённые, потому что именно с их произвола начиналось каждое дело, которое я разваливал в суде. Но и хороших знакомств у меня было немало. Многие согласятся помочь, только вот вопрос, кто из них по-настоящему сможет?..
— Вы к кому, господа? — у доходного дома нас встретил вопросом швейцар.
— К Вере Дмитриевне Щербаковой, — ответил я. — Открывай.
И сунул ему пару монет, чтобы держал рот на замке. Недоставало ещё ославить Веру на весь её новый квартал.
Спустя минуту мы уже стучали в дверь квартиры, забыв о новомодных звонках. Тогда я ещё надеялся, что Давыдов ошибся и напутал, но понял всё в одно мгновение, когда на пороге появилась заплаканная, встревоженная женщина. Кажется, её имя было Глафира.
— Ой... — завыла она по-бабьи, едва нас увидев. — С барыней беда всё же? А-а-а-а...
Последняя надежда оборвалась. Веры дома не было.
Немного успокоившись, Глафира пустила нас в квартиру. Ничего толкового и нового рассказать не смогла: хозяйку ждала к десяти-одиннадцати, утром у неё какая-то важная встреча, обещалась быть непоздно. Какая встреча, с кем — сказать не могла. Знала новая помощница Веры — Александра, адрес её Глафира нам дала.
— … была чем-то взволнована? Переживала? Говорила тебе, что боится? — словно со стороны я слышал собственный голос.
Мы переместились в гостиную и усадили Глафиру за стол, заставили выпить крепкого сладкого чая. Она сперва отнекивалась, мол, с господами не положено вместе сидеть, но я знал, что ей нужно успокоиться, чтобы вспомнить, а если она будет стоять и трястись, глядя на нас, то ничего хорошего не выйдет.
Поэтому теперь Глафира сидела и тряслась.
— Да разве ж она мне что говорит! — в сердцах воскликнула женщина. — Скрытная у меня барыня, жуть.
Это правда. Я поймал себя невольно на том, что киваю словам служанки, и усмехнулся.
Дожил, князь.
— Постарайся припомнить, — когда нужно, я умел говорить мягко.
Вот и Глафира постепенно успокаивалась, вслушиваясь в мои интонации. Перестала так отчаянно сжимать кружку с горячим чаем и так громко клацать зубами от беспокойства.
— Ой, да столько всего, барин... — вздохнула она по-бабьи и подпёрла ладонью щеку. — Пару раз как-то возвращалась домой и плакала, горемычная, в кабинете. А я зайду, а она уже сидит, улыбается, только глаза блестят. Али вот как сюда переехали мы, тоже нерадостная была... с чего, спрашиваю? Дом новый, всё как барыня хотела, даже эта... как её... ка-на-ли-за-ци-я, во! — мудрёное для себя слово Глафира выговорила по слогам и была очень довольна.
— А она ходила грустная-грустная и глаза больные... но ничего, отошла, повеселела! — Глафира принялась вдруг тереть глаза, а потом доверительно склонилась ко мне через стол и прошептала. — Я, барин, знаете, чего думаю?
— Ммм?
— Что мужичонка ей недостойный попался. Обидел барыню мою, красавицу! А она, горемычная, прикипела к нему, верно.