Цветок эмигранта. Роза ветров. Антология

 
Цветок эмигранта Роза ветров
  
Игорь Савкин / СПб. /
  
Роза ветров
 
К подножью поэта
 
Роза до ветра… Привык называть книги по названию первого текста или первой строки.
Слышал, чтобы усмирить злые ветры в императорских клозетах в Древнем Риме приносили розы.
  
Роза ветров в картографии – это векторная диаграмма в виде звезды с количеством лучей, кратным четырём. Символ, обозначающий основные азимутальные направления горизонта. На обложке нашей книги знак Розы ветров состоит из тридцати двух векторов. Главное в знаке Розы ветров – это ветер, символ времени, пространства, возрождения, живительное дыхание божества…
Спасительное дуновение ветра сродни приходу вдохновения, это божественный Эол избрал направление, как парус ловит ветер, так Улисс выставляет свои паруса…
Четыре главных ветра по своему символическому значению связаны с четырьмя космическими стихиями, это также четыре стороны света, четыре времени года, четыре классических темперамента, четыре классических расы, четыре Евангелия, продолжение возможно… Звездочёты, астрологи, волхвы и шаманы считают, что роза ветров в виде талисмана помогает добиться успеха в любви, в любом начинании, укажет благоприятный путь, убережёт от ошибок.
Как известно, Пушкин был «невыездной», и потому не мог быть эмигрантом. Императоры последовательно отказывали поэту империи в возможности покинуть её пределы.
Возможно, если бы он не был обременен семьей и не был государственным чиновником, он бы последовал за Гоголем в Италию и далее…
Но Пушкин остался дома, занялся историей России, занялся XVIII веком.
Об этом написал Владимир Ильич Порудоминский в предисловии к книге Алексея Букалова «Пушкинская Италия».
«Пушкин «заболел» XVIII веком. Он изучал его и постигал всеведением поэта», – пишет Алексей Букалов, невольно раскрывая собственный метод.
И ещё. «Размышляя над художественным миром пушкинского романа о царском арапе, я как-то попытался изобразить на листе бумаги графически все видимые (и невидимые, на первый взгляд) связи «Арапа Петра Великого» с предыдущим и последующим творчеством Пушкина, с русской и европейской литературой как допушкинского, так и современного периода. Получился замысловатый многолучевой узор, немного напоминающую морскую «Розу ветров», на стрелках которой вместо названий частей света стояли имена десятков произведений самых разных жанров и направлений».
Алексей Букалов в Риме на вилле Боргезе у памятник Пушкину
Видите, как просто, – это я возвращаюсь к вопросу, откуда взялись книги Букалова – из «Розы ветров». Из бездонности. Из бесконечности. Стоило только погрузиться в неё с головой раз и навсегда и грести всё глубже и глубже. «Рукописи Пушкина и их изучение – увлекательнейшее занятие для избранных счастливцев».
Эта антология («Цветок эмигранта») объединила современных авторов, разбросанных по всему миру и продолжающих писать на русском языке. В книге собраны стихи и образцы малой прозы, а также коллекции чёрно-белых фотографий – документы судеб наших современников, оказавшихся вне родины, но связанных любовью к родному русскому языку.
 
Владимир Гандельсман /Нью-Йорк/
 
Родился в Ленинграде. В семье был младшим из троих детей. Отец – капитан первого ранга Аркадий Мануилович Гандельсман (1910–1991), родом из Сновска, мать – Рива Давидовна Гайцхоки (1913–1998), родом из Невеля. Окончил Ленинградский электротехнический институт. Работал инженером, сторожем, кочегаром, гидом, грузчиком в салоне красоты на Невском. С 1990 года в США, преподавал в Вассаровском колледже русский язык; продолжает заниматься преподаванием русского и литературы.
 
По-весть
 
Помню, шагом шел нетвёрдым в одиночестве негордом
и забрёл – за коим чёртом? – по пути в кромешный бар.
Бар напрасный, бар случайный, жизнь, зачем судьбою
                                                                                       тайной…
От тоски ли чрезвычайной и семейных дрязг и свар
я набрался как сапожник и услышал сквозь угар,
как в окно влетело: «Карр-р!»
Карр-р. Карета. Некто в чёрном, взором огненным
                                                                                       и вздорным
озаряя ночь, проворным жестом вынув портсигар,
в бар вбежал и сел напротив, но погоды не испортив, —
я, как если бы юродив был, легко держу удар…
Сел и сел, сиди с дедалом, с неба рухнувший икар.
Тут он рот разинул: «Карр-р!»
Ну и что? Я не в обиде. Жизнь прошла в нетрезвом виде,
и кому сказать «изыди!», если сам себе кошмар?
Бар прокуренный и чадный, пересыпан непечатной
бранью мерзкой и надсадной, воздух – смрад и перегар…
Всё ж в реестре преисподней бар не худшая из кар.
Сотрапезник рявкнул: «Карр-р!»
Я спросил: «Придя оттуда, где, навалены как груда
или поданы как блюдо, мы мертвы, и млад, и стар,
свет пролей – на самом деле мы мертвы, когда не в теле?
Есть душа, о коей пели и поют, ценя свой дар,
менестрели? Эти трели – правда или же товар?»
Он кивнул и молвил: «Карр-р!»
«Если ж есть душа в загробном мире, телу неудобном,
в состоянии свободном лучше ль ей? И что там – пар
млечный? ангелов ли пенье? – не испытывай терпенье! —
света параллелепипед или звука белый шар?»
За окном сирена взвыла – на пожар промчалась car.
Призрак, выпив, вскрикнул: «Карр-р!»
Я в ту пору жил на Pelham, был декабрь, несло горелым,
надвигалась баба в белом, я забрёл в кромешный бар,
где с таинственным собратом, чернобровым
                                                                                       и крылатым,
расщепляясь точно атом, пил не то чтобы нектар.
Алкоголь – мой горький фатум. «Карр-р! —
                                                                                       в проезжем свете фар
гость мой дважды гаркнул, – карр-р!»
«Где мой первый друг бесценный? – я воскликнул. —
                                                                                       Что за сценой?
Говори, бродяга бренный!» – Но бродяга
                                                                                       с общих нар
встал и подал знак, чтоб следом шёл за ним я.
                                                                                       Верно, ведом
путь ему… И за соседом я ступил на тротуар.
Две парковки, три заправки, супермаркета амбар…
«Что замолк ты? Каркни!» – «Карр-р!»
Шли и шли. Снежинка косо пролетела возле носа.
Ни единого вопроса больше не было. Футляр.
Человек в футляре. Узость взгляда – есть, по сути,
                                                                                       трусость.
Изворотливость, искусность – вот и весь твой
                                                                                       скудный дар.
Современный борзописец мне кричит:
                                                                                       «О чем базар?»
Отвечаю кратко: «Карр-р!»
Кар-навал окончен вроде. С общих нар —
                                                                                       и на свободе,
рифма ей – на небосводе. Вот свеча, а вот нагар.
Вот дымок – смотри, он тает. Вот восток —
                                                                                       смотри, светает.
Слово чистое витает, открестясь от чёрных чар,
и округа обретает ясность черт. Не слышу «карр-р!».
Что-то я не слышу «карр-р!».
Помню, шагом шёл нетвердым за притихшим,
                                                                                       помню, чёртом,
помню, мы пришли на Fordham 1. «Кто ты есть,
                                                                                       скажи, фигляр?»
Ничего мне не ответил, только стал прозрачно-светел,
и тотчас, как я заметил, рассвело среди хибар.
Небо ожило, и ветер вымел все тринадцать «карр-р!».
Здесь твой дом. Прощай, Эдгар!