Люблю тебя ненавидеть (СИ)

Подойдя ближе, я осторожно взглянула на Макарова. Он же… не болен? Где он вообще был?
— Тимофей, — снова позвала я, и, не услышав в ответ ничего, зачем-то наклонилась и едва ощутимо коснулась губами его лба. Кожа была горячей, почти обжигающей.
— Господи, Тим, что с тобой? — прошептала я, но он не ответил, лишь слегка пошевелился во сне.
Переживания о себе, будущем и переезде, улетучились. Сейчас я могла думать только про здоровье Макарова, поэтому, не медля ни минуты, бросилась за влажным полотенцем, таблетками и в целом за всем, что могло помочь. У него явно была высокая температура.
  
Весь день я выхаживала его, как могла: прикладывала холодное ко лбу, заставляла пить воду, когда он приходил в себя, давала через каждые шесть часов жаропонижающие.
Тим никак особо не реагировал, словно и не понимал толком, что происходит. Периодически он просыпался, а потом опять проваливался в тяжелый сон, бормоча странные фразы: “Нельзя…”, “Не могу…”, “Не имею права…”. Эти слова звучали как обрывки какого-то внутреннего диалога, который он вел сам с собой, и от этого мне становилось еще тревожнее.
Ближе к шести Тим стал приходить в себя. Его веки дрогнули, и он медленно приподнялся на диване, опираясь на локти. Я облегченно выдохнула. Наконец-то! Иначе бы точно пришлось вызывать скорую.
К тому моменту я успела приготовить куриный суп — простой, но горячий, с легким ароматом, который, как я надеялась, хоть немного его взбодрит. Да и голодать – не дело. Итак, его организм явно ослаб, раз дай сильный сбой.
— Как ты? — мягко спросила я, ставя миску с супом на столик рядом. — Тебе было бы неплохо поесть.
Тим повернул голову, его взгляд был мутным, но в нем уже проступала знакомая резкость. Он нахмурился, словно мои слова его раздражали.
— Что ты делаешь? — прохрипел он недовольно.
Я замялась, не сразу поняв, что почем.
— А это... я клала на твой лоб мокрое полотенце, боялась, что препараты не справятся…
— Я не об этом, — оборвал он, и его глаза вдруг вспыхнули злостью. — Зачем... твою мать, ты это делаешь?
Я замерла, чувствуя, как кровь хлынула к лицу. Его слова ударили, словно пощечина, — резкие, грубые, полные какого-то непонятного мне гнева.
— Забочусь о тебе. Ясно? – вдруг разозлилась я, чувствуя, как внутри закипает обида. – Переживаю! Хочу, чтобы ты скорее поправилась. Разве это странно?
Тим сжал губы, его взгляд стал еще жестче.
– А разве я тебя об этом просил?
Слова ранили, как стрелы, что пронзают грудь. И правильнее было бы уйти, хлопнуть дверью, но я не могла. Где-то внутри огонек, что вспыхивал только рядом с этим парнем, не позволил мне сбежать.
– А об этом и не просят. Если человек тебе дорог, ты просто берешь и заботишься о нем.
– Мне не нужна твоя забота. – Бросил он, отворачиваясь к спинке дивана, словно хотел отгородиться от меня. Как маленький ребенок, ей богу. Обиженный. Закрытый. Никому не нужный. Прямо как я. Удивительно, но почему-то Макаров мне напомнил меня саму в детстве.
– А мне плевать, – фыркнула я, поднимаясь. – Нужна или нет, сама решу. А ты… просто перестань вести себя как придурок. Я все равно не уйду… – помедлив, добавила. – По крайней мере, пока тебе не станет легче.
Тим ничего не ответил.
— Ты должен поесть, — коротко сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо. — Иначе так и будешь валяться на этом диване и не сможешь меня выгнать.
Он не пошевелился, но я заметила, как его пальцы слегка дрогнули, сжав край одеяла, которым я его накрыла с утра. Тогда я отошла к окну, и уставилась на улицу, где уже сгущались сумерки.
— А знаешь, о чем я мечтала в детстве, когда болела? — фразы звучали задумчиво, будто я вела монолог. — О том, чтобы появился хоть кто-то, кому не все равно. Бабушка жаждет меня сбагрить куда-то, дядька с его дружками… ох, про них и говорить нет смысла. Родителей у меня нет. Ты не думай, – я повернулась к Тиму, ощутив как глаза защипало от подступивших слез. Хорошо, что он меня не видел. — Я не хочу вызвать твою жалость или типа того. Просто когда болеешь, действительно ведь, легче с кем-то.
— Когда болел, то ненавидел мир еще больше. — Неожиданно заговорил Тимофей. Он повернулся, с неохотой поднялся и вдруг потянулся к супу. Взял ложку, медленно помешал содержимое в миске.
— Мир не обязательно любить, а себя да.
Макаров поднес ложку к губам и сделал глоток супа. Он не сморщился, даже коротко улыбнулся.
— Знаешь, как меня накрывает, когда ты вот такая… заботливая, милая, хорошая, — каждое слово он язвительно выделял, будто пытался подчеркнуть, что между нами не то что пропасть – целая яма.
— Тим…
— И что самое дерьмое, я… не могу кинуть этот суп в стенку. Не могу взять тебя за руку и вышвырнуть на хер отсюда.
— Так сильно… меня ненавидишь? — по щеке скатилась слеза. Его слова ранили не хуже ножа. Я не понимала, откуда эта ненависть, и почему именно ко мне? Разве, если ты желаешь человеку чего-то плохо, будешь целовать до исступления? Дарить ему удовольствие до сладких стонов? Поступки и фразы этого парня у меня никогда не укладывались в голове. Он будто сам себе противоречил.
— Да, — не задумываясь ни на минуту, ответил Тим и мне захотелось сбежать немедленно. Далеко. Стать незнакомцами. Вырвать с корнями из сердца любовь, что обрастала шипами диких роз. — Но в то же время, хочу обладать тобой.
— Что? — прошептала я, не до конца понимая, верно ли расслышала.
— Вот такая дичь, принцесса.
  
Глава 29
 
— Тогда… почему ты меня не выгонишь? – прошептала сиплым от волнения голосом.
А в груди все – разлом, как от землетрясения. И легче от его признания не стало, кажется, наоборот, только саднило сильнее. Он хотел обладать мной, и при этом сгорал от ненависти. Такие два противоречивых чувства, которые могли испепелить человеческое сердце.
— Думаешь, мне нравится все это? Ты, Настя, мать твою, как игла, с которой я не могу слезть.
— Тогда я уйду сама, чтобы ты не страдал, – слова слетают в порыве, и я разворачиваюсь к дверям. Вообще-то я не хотела уходить, Тим болеет, ему нужен кто-то рядом. Но если ему настолько больно возле меня, то какой в этом смысл? Не быть ядом, что отравляет клетки, вытравливает из них последние остатки жизни – худший вариант.
Я развернулась, а у самой перед глазами, словно пленка старого полароида: то, как Тим вломился в ту фотостудию, как спасал меня, как держал за руку. У нас было мало хороших моментов, романтичных так и вовсе не оказалось. Но это не значит, что мое сердце не отзывается на этого парня, что он для меня не комета, которую я пытаюсь поймать.
Когда я вышла в коридор, за спиной раздались шаги, а в следующий момент мужские пальцы обхватили мое запястье, заставив остановиться. Сердце сжалось, оно обливалось кровью и обидой. Ведь я ничего плохого не сделала, за что он меня ненавидит? В каком месте мы оступились?
В один рывок Макаров развернул меня к себе. Я едва успела ахнуть, как мое тело впечаталось в холодную стену, а Тим навис надо мной, прижимая своим весом. Его дыхание, горячее и неровное, обжигало кожу лица. Глаза мрачные, как ночной шторм, впились в мои, в них полыхала смесь ярости и необузданной страсти.
— Ты не уйдешь, — прорычал Макаров.
— Я не хочу быть твоей иглой, — выдохнула я, стараясь сохранить остатки гордости. — Я хочу, чтобы ты любил меня, так же как и я… — запнувшись, я поняла, что призналась в любви.
Дура. Наверное, именно такое слово может описать меня в полной мере. Дура, которая пыталась схватить ветер за руку, согреть его своим теплом. А он – ветер – неуловим и одинок. Он может дарить жаркие поцелуи, может обжигать своей ненавистью, а я все равно почему-то тянусь за ним. Иначе и не назовешь. Глупость – мое второе имя.
  
Тим неожиданно наклонился ближе, настолько, что я могла видеть каждую тень в его глазах, каждую искру, которая грозила поджечь нас обоих. Его губы почти касались моих, но вместо поцелуя я почувствовала борьбу. Внутреннюю. Между нами. Внутри нас самих.