Казачонок 1861. Том 6 (СИ)

— Интересно, а там… с подушками?
Михалыч глянул на него с улыбкой.
— И подушку, и одеяло дам. Тебе самую мягкую найду.
Даня тихо прыснул.
— Не переживайте, братцы! Я у Степана Михайловича уже почитай год останавливаюсь всякий раз. Принимает он с душой.
— Не боимся мы, — буркнул Гришата. — Интересно просто.
Тут уж я и сам усмехнулся.
Проня уводил наших лошадей. Ну, как наших? В телегу была впряжена лошадь Дежневых, та самая, что еще со Ставрополя с ними шла. Плюс Звездочка и четыре из станичного табуна, что атаман выделил.
  
Разместил Михалыч нас, как и обещал, но мы только вещи закинули и спустились, кровати парни не распределяли. На вечер я попросил баньку, а пока мы гурьбой умывались во дворе. Для этого там как раз стояли две полные бочки воды. Потом был обед, как всегда у Степана Михайловича, простой, но добротный.
— Татьяна Дмитриевна, вы как? — спросил я после обеда. — Передохнуть хотите или сразу поедем?
— Нет уж, Гриша. Раз приехали и время еще есть, давай делами заниматься. Мы ведь не отдыхать сюда явились. Хоть одно дело сегодня закроем, и то уже хлеб.
Телегу к дому Тетеревой гнать я не хотел. Верхом ее не посадишь, пешком бить туда и обратно лишнюю версту-другую тоже не тянуло. Значит, оставался извозчик.
— Степан Михайлович, где бы тут пролетку сыскать?
— Да чего ее искать, — хмыкнул он. — У ворот через дорогу чуть не весь день торчат. Неужто не приметил?
Мы вместе с ним вышли к воротам. Михалыч гаркнул так, что, кажется, на другом конце Горячеводской услышали. Почти сразу подскочила пролетка. Бодрая неказистая лошаденка тащила старенький, но еще крепкий экипаж. Извозчик с горбатым носом и в потертой шапке придержал вожжи и вопросительно уставился на нас.
— До Пятигорска, — сказал я. — На Сычевскую улицу.
— С ветерком довезу, — коротко ответил он. — Садись, казачонок.
Я помог Татьяне Дмитриевне устроиться. Она подобрала юбки, аккуратно села, удерживая на коленях холщовую сумку.
— Вы, хлопцы, без меня пока здесь, — повернулся я к своим, что вышли нас проводить. — Глядите: не бедокурить, Степана Михайловича слушать, как меня. Умойтесь, отдохните. По городу завтра с вами погуляем, а вечером в баньке попаримся.
— Да мы что, маленькие? — буркнул Семен.
— Ну я предупредил, Сема. Пеняйте потом на себя. Надеюсь на вас.
— А долго тебя не будет? — спросил Даня.
— Как Бог даст. К вечеру вернусь. Без меня никуда не суйтесь.
Ленька только кивнул, а Васятка уже глазел на окна второго этажа, что-то прикидывая. Михалыч, уловив его взгляд, хохотнул:
— Иди уж, герой. Занимай самую мягкую кровать.
Услышав это, Васятка ждать не стал, сорвался с места быстрее ветра. За ним тут же побежал Гришата.
— Глянь, Гриша! Наш хромой, кажись, выздоровел! — расхохотался Семен.
— Это все вода чудодейственная, — протянул Даня. — У Степана Михайловича в бочках вода особая. Раз умылся — сил прибавилось, второй раз — все хвори прошли, а на третий и помолодеть можно. А я видал, что Васятка… — тут он понизил голос, — он аж испил оттудова.
Сказано это было с такой серьезной рожей, что не все сразу поняли, что он шутит. А когда дошло, то на постоялом дворе грянул дружный хохот. Ленька и Михалыч даже за животы схватились.
— Ну, Даня, — смеясь сказал ему брат, — ты и отчебучил.
— Могем! — выпятив грудь, заявил наш артист.
Колеса застучали по дороге. Горячеводская осталась за спиной. Я покосился на Татьяну Дмитриевну. Она смотрела на мелькавшие мимо дома с каким-то тихим, задумчивым лицом, будто вспоминала прежнюю жизнь.
На Сычевскую улицу извозчик домчал нас быстро. Я еще издали приметил нужный дом. Калитка, палисадник, крыша цела, ставни на месте, и слава Богу.
— Обожди нас, — сказал я, когда пролетка остановилась у ворот. — Здесь быстро управимся, а потом еще одно дело будет.
— Долго ли ждать, молодой человек?
— Не думаю. На вот, чтобы без обиды.
Я сунул ему монетку. Тот кивнул, спрятал ее в ладонь и сразу повеселел:
— Обожду, Григорий. Коли надо, так я завсегда.
Татьяна Дмитриевна выбралась из пролетки и, глянув на дом, тихо вздохнула. Я особо вперед не лез, просто был рядом.
Калитка оказалась не заперта. Мы ступили во двор, и почти сразу из сеней вышел офицер. Молодой еще, подтянутый, в расстегнутом мундире. Видно, или со службы вернулся раньше, или нынче у него день свободный. Сапоги чистые, лицо выбритое. Не пьян, уже начало хорошее.
— Сударыня? — спросил он, остановившись на крыльце.
Татьяна Дмитриевна подобрала юбку и сдержанно кивнула.
— Доброго дня, Николай Петрович. Вот, проездом в Пятигорске, решила справиться, как вы тут обжились, все ли в порядке.
Подпоручик улыбнулся.
— Очень рад, что вы приехали. Прошу, заходите. Повезло, что я сегодня дома.
Он перевел взгляд на меня. Я кивнул спокойно. На первый взгляд офицер мне понравился: не вызывал того внутреннего скрежета, какой порой у меня случается при общении с благородными.
— Это Григорий Прохоров, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Он со мной.
— Милости прошу, — повторил подпоручик уже и мне.
Мы поднялись на крыльцо. В доме было чисто, проветрено, пахло хорошо. Никакого холостяцкого духа, которого я сперва опасался. На столе книги стопкой, на лавке аккуратно сложено белье, у стены стоят запасные сапоги.
— Мне нравится, все хорошо, Татьяна Дмитриевна, — сказал подпоручик Коробов. — Если вы не против, я бы и на следующий год наши договоренности продлил.
— Ежели вас все устраивает, Николай Петрович, — ответила она, — то и я не против. Мне, признаться, так спокойнее за дом.
Мы вышли во двор. Тут Татьяна Дмитриевна вздохнула уже с ноткой сожаления. Небольшой садик и вправду был запущен. Впрочем, откуда у служивого на него время?
Подпоручик, заметив ее взгляд, даже кашлянул в кулак.
— Садом я, признаться, не занимался, — сказал он прямо. — Я человек служивый, в этих делах мало смыслю. Но с будущей седмицы ко мне обещалась ходить одна вдова, Прасковья, через улицу живет. Я хотел поручить ей и двор, и огород в порядок приводить. Если вы не против, конечно.
— Не против. Лишь бы порядок был.
— Пригляжу, — поспешил он ответить. — Мне и самому так приятнее будет.
На том и порешили. Еще раз окинув двор взглядом, мы откланялись. Когда сели обратно в пролетку, Татьяна Дмитриевна выдохнула с явным облегчением.
— Ну, слава Богу. Порядочный постоялец попался.
— Вполне, — отозвался я. — Могло быть и куда хуже.
Герасим, услышав нас, обернулся через плечо:
— Куда теперь?
Я достал из-за пазухи бумажку и еще раз на нее глянул.
— Двор Самойлова знаешь?
— А как не знать, — живо ответил он. — Сейчас мигом домчим.
Я покрутил в пальцах ключ. Небольшой, но тяжеленький. И чем дольше вертел, тем меньше мне нравилась вся эта история. Легкая повозка, резкий съезд с тракта, сумка в кустах… По всему выходило, что жилец седьмого номера до места либо не добрался, либо добрался не туда, куда собирался.
До Самойлова двора Герасим домчал нас быстро. Место людное: коновязь, сараи, запах кухни и лошадиного пота.
Я помог Татьяне Дмитриевне сойти и отпустил извозчика. Мы вошли внутрь, справились у какого-то взъерошенного мальчишки про хозяина. Долго искать не пришлось. Сам Самойлов стоял под навесом, выговаривал что-то половому и сердито тыкал пальцем то в коновязь, то в лестницу на галерею.
Увидев нас, он смерил взглядом сперва меня, потом Татьяну Дмитриевну и только после этого спросил:
— Доброго дня, сударыня. Чем могу быть полезен?
Я достал ключ с биркой и бумажку.
— Это ваше, уважаемый?
  
Он сперва глянул безразлично, потом словно встряхнулся и потянул ко мне руку.
— Седьмой? — переспросил он. — Э… это вы где взяли?
— На дороге. Верстах в двадцати от города, по тракту на Волынскую. Сумка в кустах висела.
Самойлов нахмурился.