Красивый. Грешный. Безжалостный (СИ)

— Быстро домой. Я даю тебе полчаса, чтобы ты со своего общежития доехала до дома.
Связь оборвалась.
Вместе с ударами сердца о ребра.
Я стояла, глядя на потухший экран, и какое-то мгновение просто не могла вдохнуть. Воздух в груди превратился в густую кашу из стекла и грязи. Чтобы вдохнуть, нужно было протолкнуть её внутрь силой.
Колени стали ватными, ладони вспотели, пальцы онемели, словно кровь решила уйти куда-то поглубже, спрятаться. И мне хотелось крикнуть:можно я с тобой?!
  
Значит, он уже знает.
Значит, база уже отметила меня.
Значит, всё.
Я медленно убрала телефон обратно. Руки дрожали так, что я чуть не уронила его. Хотелось сесть прямо тут, на холодный пол, и просто закрыть лицо руками, как ребёнок. Но я не могла. Я никогда не могла себе позволить быть ребёнком.
Я повернулась и взглянула на дверь залитую солнечным светом.
Кисе стояла рядом и солнце в волосах, в глазах, в улыбке. Она была счастливая, обычная, живая. И от этого становилось ещё хуже, потому что между нами пролегала такая чёткая граница. Я подошла и обняла её.
Не знаю зачем.
Возможно, потому что в этот момент мне нужно было хотя бычто-тотёплое и человеческое. Возможно, потому что голова уже начала рисовать картинки, от которых подступала тошнота: отец, его руки, его голос, его «порядок», его «ты позоришь семью». Возможно, потому что мне казалось, что мы можем больше никогда не увидеться. Но отец не захочет терять государственную жилплощадь.
Опека надо мной принадлежала моей семье. Государственная защита как смешная бумажка, если дома у тебя не семья, а режим.
— Пошли в комнату? — осторожно спросила Кисе, подняв бровь. Я выдохнула и качнула головой отрицательно. Её голос стал тише, внимательнее. — Ты что, не пойдёшь в общагу?
Я выдавила улыбку. Она получилась кривой, как трещина.
— Нет… — тихо сказала я. — Мне нужно заехать домой.
Кисе поморщилась так, будто попробовала кислое.
— Отец звонил?
Я кивнула, а она фыркнула, надулась и крепче сжала меня в объятиях так, что у меня хрустнула спина.
— Ты меня извини конечно, я понимая семья все такое но не понимаю я этих людей. Честное слово. Злые они какие-то… — пробормотала она мне в плечо. — Мечтают сбагрить тебя какому-нибудь альфе, лишь бы снять с себя ответственность.
— Ой… — вырвалось у меня, когда она сжала сильнее.
Она тут же отстранилась и подмигнула, словно возвращая обратно свою обычную, дерзкую версию.
— Не грусти. Приезжай вечером в нашу комнату. Мы с тобой будем есть попкорн, запивать горячим шоколадом… и я даже куплю тебе маршмэллоу.
Маршмэллоу.
Моя маленькая слабость.
Я представила белые, мягкие кусочки, как они тают в какао, становятся липкими, сладкими. Представила — и почему-то стало больно. Потому что в этом было столько нормальности, столько подросткового «вечер с подругой», что от контраста резало внутри.
— Хорошо, — солгала я, потому что по-другому не умела. — Постараюсь.
Кисе схватила сумку и умчалась, напоследок махнув рукой. Её шаги быстро растворились в шуме улицы.
Я шла так, будто кто-то выключил внутри меня звук. Машины проезжали мимо, люди говорили, кто-то смеялся, но всё это доходило как сквозь толщу воды. Мысли в голове не складывались в слова. Не было даже привычного страха — он провалился куда-то глубоко, как камень в колодец.
Осталась пустота.
Только запястье пульсировало, напоминая:это не сон.
Дом стоял на окраине. Небольшой, аккуратный, с узким двором и забором, который отец всегда красил сам, потому что «чужие руки всё портят». Окна смотрели на улицу равнодушно, как глаза человека, который всё решил заранее.
И на пороге уже ждал отец.
Он не стоял расслабленно, как обычно. Руки в карманах. Плечи напряжены. Лицо неподвижное, но в этой неподвижности была угроза. От которой у меня в детстве поджимались пальцы ног, даже если он молчал.
Я остановилась в нескольких шагах.
Солнце подсветило его профиль, и на секунду мне показалось, что он выглядит старше. Как будто злость добавляет людям лет.
Он посмотрел на меня сверху вниз. Взгляд скользнул по лицу, по сумке, по рукавам — и задержался на левой руке.
Я почувствовала это кожей.
— Заходи, — сказал он спокойно.
И от этого спокойствия стало страшнее, чем от крика. Потому что крик это эмоция. Это срыв. Это шанс, что он выдохнется.
А спокойствие отца означало, что он уже всё решил. Что он уже построил план. Что для него это не «новость», а «проблема», которую надо устранить.
Я сделала шаг к двери.
Внутри живота всё сжалось, как перед ударом.
Я знала: как только я войду — снаружи уже ничего не будет иметь значения. Ни Кисе, ни солнце, ни город. Останутся только стены, запах дома, и отец, которому кажется, что он имеет право распоряжаться мной, как вещью.
И где-то под тканью кофты роза пульсировала, будто тоже слушала его голос.
Будто тоже ждала, что будет дальше.
Я сглотнула отводя взгляд в сторону залитой солнцем улицы и увидела как из за угла выезжает на высокой скорости черный монстр и это слишком дорогая машина для нашего района. Такие тут не ездят.
Сжимая руками край сумки я делаю шаг к крыльцу.
К отцу. Но агрессивный визг тормозов за моей спиной и облако пыли заставляют меня обернутся. Из машины вылазит парень и его альфа аура безумно велика, я чувствую это давление. Чувствую агрессию и узнаю его. Это в него я врезалась утром.
Он поворачивается и его взгляд впивается в меня стальными иглами. Сейчас, при свете солнца я могу наконец разглядеть его и черт. Он настолько огромный и мрачный, что вся его красота просто теряется на фоне бешеной агрессии и опасности которой от него веет.
— Тут живет Юна Фиоре?
Он обошел машину и встал оглядывая улицу ничего не выражающим взглядом от которого меня пробрало до костей. Он знает мое имя…
— А вы кто и какое вам дело до моей дочери?
Отец сложил руки на груди и вся его поза кричала об агрессии направленной на альфу. Тот поднял бровь и мрачно оскалился. Его взгляд метнулся ко мне и я вся сжалась от осознания и предчувствия.
— Я приехал за своей истинной.
От автора: в моем Telegram канале он без рубашки)))) заходите, обсудим главу)
  
Глава 4. Трепет
 
Я замерла, оглушённая. Время словно остановилось и пылинки, поднятые его агрессивным торможением, повисли в воздухе. Казалось, даже солнце застыло над крышей, а сердце в груди ударило один раз, протяжно, как набат. И затихло.
Все вокруг затихло.
Мне не верилось. Не верилось, что я не ослышалась, что эти слова действительно сорвались с его губ.Я приехал за своей истинной.
Это просто не могло быть правдой. Это нереально быстро. Невозможно. Какого же статуса был этот альфа, раз информация поступила к нему настолько быстро. Не прошло ведь и пары часов с проверки, а альфа был уже тут. Учитывая, насколько большая база у государства эта информация должна была обрабатываться еще пару дней. Как минимум. Но он уже тут. И это понимание делало всю ситуацию
Пространство сузилось до этой фразы, до его голоса. Низкого, уверенного баритона с легкой хрипотцой. Запястье вспыхнуло под рукавом, будто роза внутри отреагировала на зов, наливаясь свежей, ядовитой кровью.
Я почувствовала её. Связь. Тонкую и липкую, как паутина, протянувшуюся от моей кожи к его. Она дёргалась, живая, требуя внимания. Сознание повернулось на сто восемьдесят градусов.
Она болела потому, что мы столкнулись утром. Неужели судьба так разыграла со мной именно такие карты? истинные ищут друг друга годами ведь многие могут быть и в другой стране. И самое печальное для омеги, это когда твой истинный из нижнего города. Того, что за стеной. Там вообще участь для омег печальная и далеко не завидная…
  
Оборачиваюсь на отца. Его лицо наливается кровью, становится бордовым, жилы на шее вздуваются, как канаты. Он не дышит. Гнев переполняет его целиком, выталкивая воздух из лёгких. Губы дрожат, кулаки сжимаются, но в глазах зияет не только ярость. Там мелькает страх, тонкий и острый, как осколок стекла. Конечно он боится. Боится остатся на улице и лишится дома который ему выдало государство за меня.