Месть карьерского оборотня

— Как? Кому я могу передать ее?
Другой зверь поднял морду, и страшный вой огласил окрестности. Вой еще звучал над старым карьером, а контуры его двойника вспыхнули зигзагами и растворились в черной ночи.
Роман не получил внятного ответа на свои вопросы, но не особо огорчился этому. Сегодня он хотел уничтожить подонка, который оскорбил своими грязными лапами его девушку! Зверь мощными прыжками помчался обратно и вскоре выскочил из старого карьера, по сонным огородам летел, как будто на крыльях, чувствуя свою невероятную силу. Перепрыгивал шаткие заборы играючи, сливаясь с темными кустами и деревьями. Если кто и видел черную молнию, подумал, что померещилось.
  
Он мчался к улице Куйбышева, где находился притон Варвара в хате Краснухи. Там был обидчик его девушки, аромат ее духов он помнил и точно знал, что он сохранился на одежде насильника. Перемахнув еще через несколько заборов, он лег у трухлявого от времени штакетника, отделяющего двор Краснухи от соседей. Он чувствовал аромат ее духов здесь. Ни одна собака не была способна на это, даже самая натренированная, а он чувствовал. Лежал и ждал, когда выйдет человек с этим запахом. Соседи в это время вряд ли намеревались выходить в огород и присматриваться к темной махине у забора. А со стороны Краснухи вообще нельзя было заметить, что там или кто там лежит за забором.
— Жека, ну че он думает? — спросил Мошканцев, наполняя стакан самогонкой, настоянной на шиповнике. — Мне тачка нужна, и вообще…
— Ты получил кайф с Люсерой?
— Это разве кайф? Так себе… Знаешь, Жека, я понял, что надо жениться. Осто… вся эта жизнь, понимаешь?
— Понимаю. У меня дома жена и дочка.
— Какого хрена ты торчишь здесь и трахаешь Нинку? Шел бы себе домой…
— А надоело дома. Жена — она и есть жена, а тут все что-то новое. Не очень новое, ну — другое. Тем более теперь, когда по твоей милости, мудак, мы оказались в полной жопе!
— Слушай, я сегодня запал на телку, приглашал к себе, да она, на хрен, вырвалась и смылась.
— Плохо приглашал, если смылась, — ухмыльнулся Гусляров.
— Кажется, это была дочка Соколова, главного инженера карьероуправления. Такая телка, полный отпад! У меня прямо крыша поехала…
Гусляров со стуком поставил стакан на стол.
— Ты че такое творишь, сука?! — зло сказал он. — Мало того, что Потап готов посадить тебя за малейшую провинность, ты клеишься к телке, которая встречается с Ромкой Клейном. А он, между прочим, родственник Потапу! Тебе что сказал Варвар? Чтоб сидел тихо, урод! А ты?!
— Она не врубилась, кто я, темно было.
— Зато Потап врубится, коз-зел! Науськает ее, скажет, что это ты. Посидишь в районе, еще и не то скажешь, они умеют работать с придурками!
— Кончай, Гусляр! Ты же подтвердишь, что я был здесь с вечера. И телки подтвердят. Пусть только Варвар скажет им. Да я не хотел, само как-то вышло…
— Ситуация не та, понял, придурок?! Нет, ну ты сам напрашиваешься, Мошка.
— Намекаешь, что меня кончить могут? За все, что я сделал для Варвара, — кончить?! — заорал Мошканцев, грохнув кулаком по столу.
— Я тебя предупреждаю. В последний раз, Мошка.
— Достал ты меня, Гусляр! Ты кто такой? Ты кем был до того, как явился Варвар?
— Ты правильно сказал, Мошка, — до того, как явился Варвар. Теперь все изменилось, и ты в полном дерьме.
— А ты шоколаде, да?
— Из-за тебя все мы в дерьме, Мошка. Мой тебе совет — не дыши. Замри. Может, и пронесет.
— Да пошел ты! — яростно крикнул Мошканцев. — Козлы! Подставили меня, и еще советы дают! Думаешь, я ничего не могу? Ну, думай, думай!
Он выскочил из-за стола и пошел к двери.
— Не делай резких шагов, Мошка, — сказал Гусляров. — Я тебе не враг, но ситуация…
— Гнилой ты чувак, Жека, — сказал Мошканцев и вышел во двор.
Он там стоял, глядя себе под ноги, когда Гусляров, презрительно хмыкая, вышел из хаты, направился к калитке, за которой стояла его «семерка».
Зверь сразу почуял запах духов Тани, напрягся, глядя сквозь щели в заборе на коренастого мужика с длинными, как у гориллы, руками. Он знал его — Мошканцев, самый убогий сотрудник фирмы Варвара, когда-то был крутым мужиком, но со временем сдулся и стал обычной «шестеркой» у Варвара. И эта тварь хватала Таню, оставляя синяки на ее красивых белых ногах? Злобные искры засверкали в его красных глазах.
Его нужно уничтожить! Мысль эта, давно витающая в голове, не вызвала угрызений совести. Убить эту тварь казалось таким же простым делом, как и насадить на свои когти сазана, который плавал у берега дальнего озера.
Мошканцев вышел со двора, медленно пошел по улице. Он был сильно пьян и пошатывался, шагая по хрусткому гравию проезжей части.
Выпрыгнув из-за забора, зверь в несколько прыжков оказался позади Мошканцева и, припадая на задние лапы, смотрел злыми красными глазами ему в спину. Мошканцев, свернув за угол, «на автомате» двигался к своей хате. Улица была достаточно темной, и зверь решительно рванулся вперед. Перепрыгнул Мошканцева, встал перед ним.
— Ни хрена себе… — пробормотал Мошканцев и замер, наткнувшись на страшный, немигающий взгляд красных глаз. — Это что такое… Пошел, по…
Это были последние его слова. Один рывок, один удар когтистой лапой по шее, и голова откинулась назад, она держалась только на коже. Когда тело Мошканцева шмякнулось на гравий дороги, зверь окунул свою морду в кровоточащую рану, а потом громадными прыжками помчался к старому карьеру.
Роман открыл глаза, увидел темное небо, почувствовал мелкие капли дождя на своем теле. Холодно… но это не главное. Небо и все вокруг было нормальным, человеческим. Он вскочил на ноги, торопливо умылся в ближайшем озерце, потом вернулся к терновому кусту, взял пакет с одеждой, натянул джинсы, свитер, обул кроссовки, надел кожаную куртку. Теперь хотелось только одного — поскорее вернуться домой и лечь спать.
Он все отлично помнил. И предостережение двойника, что вернуться в человеческий образ можно, только лишь отведав крови своей жертвы. Не очень-то здорово, а то бы он раз в неделю становился зверем только для того, чтобы побегать по старому карьеру, почувствовать свою силу. Это такой кайф! Но возвращаться в человеческий облик, хлебнув крови… человеческой же, не очень-то хотелось.
Мошканцева он не жалел, но, когда бежал домой, думал о том, что совершил убийство, пытался понять, почувствовать, как он, человек, относится к этому? Никак. Ни страха, ни злости в его душе не было, словно и не он это сделал. Да так оно и было, он и пальцем не тронул этого подлеца. А то, что сделал зверь, его не касается.
Роман прибежал домой в половине двенадцатого. Отец уже пришел с работы, об этом говорил голубой свет телевизора в окне гостиной. Роман осторожно открыл дверь кухни. Не включая свет, прошел во вторую комнату, достал одеяло и подушку из шкафа, бросил на диван. Потом вернулся в первую комнату, взял со стола нож, двинулся дальше, в кладовку, отрезал ломоть окорока, вернулся в первую комнату, жадно съел окорок, отрывая крупные куски сырокопченого мяса зубами, положил нож на стол, вытер руки полотенцем, добрался до дивана, плюхнулся на него. Закрыл глаза и увидел Таню, которая приспускает джинсы и показывает ему… Белые трусики! Господи, какое это прекрасное видение! Тварь, оскорбившая ее прекрасные белые ноги своими грубыми, грязными лапами, больше никогда не сделает этого.
Теперь — точно никогда. Смерть — самое верное обещание подлеца, что ни к Тане, ни к другой девчонке он не станет приставать со своими гнусными предложениями. Зверь не только отомстил за Таню, но и других девчонок поселка уберег от гнусных лап подонка. И он был прав.
  
Снова перед закрытыми глазами возникли приспущенные джинсы, белые трусики, синяки на белых ногах. И снова вспыхнула в душе ярость. Если кто-нибудь еще попробует к ней прикоснуться — получит то же самое. Зверь прав!
Завтра… нет, уже сегодня, она снова придет к нему вечером, и никто не помешает им быть вместе. Никто!