Битва талантов (СИ)

Графиня позволила себе тонкую улыбку.
— И именно поэтому — идеальна для Эдуарда.
Пазл складывался. Шувалова не просто хотела расстроить неудачный брак — она готовила замену. Другую невесту, которая подошла бы племяннику, как перчатка. Многоходовая комбинация, в которой каждая фигура должна была занять правильную клетку.
Графиня помолчала, посмотрела в огонь, потом снова на меня. И в её взгляде появилось что-то новое. Не деловитость, не расчёт. Нечто более тёплое и одновременно более опасное.
  
— И позаботьтесь об Алле Михайловне, — сказала она негромко. — Она заслуживает лучшего, чем роль пешки в чужой партии.
Повисла напряжённая тишина. Я уставился на старуху, гадая, как много она знает.
— Вы ведь знаете её лучше, чем Эдуард, — добавила графиня. Голос был ровным, но в уголках губ пряталась лукавая улыбка. — Гораздо лучше…
Вот оно. Последний фрагмент мозаики встал на место.
Графиня точно знала. Может быть, не детали, но суть — чувствовала. Женская интуиция, помноженная на восемьдесят лет наблюдений за людьми, — инструмент точнее любого артефакта. Шувалова видела то, что я старался не показывать, а Алла — не признавать. И сейчас, с нарочитой небрежностью опытного шахматиста, она ставила нас рядом на доске.
Не потому, что была сводницей. А потому что считала это правильной расстановкой.
Я взвесил ответ. Полтора века жизни учат не торопиться с обещаниями.
— Я подумаю, ваше сиятельство. Ситуация деликатная, и мне нужно время оценить возможности так, чтобы это не поставило участников в неловкое положение.
Графиня кивнула — с тем спокойным достоинством, которое бывает у людей, привыкших к тому, что их просьбы выполняют. Рано или поздно.
— Думающий человек — редкость, — произнесла она. — Действуйте, когда будете готовы. Но не затягивайте. Антон торопится, а время работает против нас.
Мы допили чай. Попрощались — учтиво, как полагается. Графиня проводила меня до дверей гостиной и на прощание сказала:
— Берегите себя, Александр Васильевич. Вы мне ещё пригодитесь.
Она сказала это с улыбкой, но я-то знал — графиня Шувалова никогда не шутит. Даже когда улыбается. Особенно когда улыбается.
Штиль ждал у машины — молчаливый и неподвижный, как монумент на морозе. Увидев моё лицо, вопросов задавать не стал. Открыл дверь, подождал, сел за руль.
Машина тронулась. За окном плыл зимний Петербург — фонари, снег, чёрная лента Фонтанки. Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
Итак, за двое суток я получил заказ на помолвочное кольцо от жениха, который не хотел жениться, поручение от тётки жениха затянуть изготовление этого кольца. И прозрачный намёк, что невеста, которую выдают за нежеланного жениха, больше подходит мне.
При этом мне нужно было делать императорское яйцо, искать жемчужину, готовиться к конкурсу с пятью Грандмастерами и каким-то образом вписать всё это в двадцать четыре часа, которые были в сутках. Полтора века существования, а всё равно сюрпризы на каждом шагу.
И скучно мне точно не будет.
* * *
Через пять дней в мастерскую на Большой Морской прибыли ящики от Базанова.
Четыре опечатанных контейнера, обитых железом, каждый с личным клеймом уральского поставщика и сургучной печатью. Курьер — хмурый детина — протянул мне документы.
— Распишитесь, господин Фаберже. Груз застрахован, пломбы целы, сертификаты в конверте.
Отец уже стоял наготове — в рабочем фартуке, с лупой на лбу, ящиком с реактивами и тем выражением сосредоточенного предвкушения, какое бывает у хирурга перед сложной операцией.
Мы вскрыли ящики в мастерской.
Серебро лежало в опилках — двенадцать слитков по килограмму, девятьсот девяносто девятая проба. Лунно-белый цвет, мягкий матовый блеск. Отец взял один, взвесил на ладони — привычным жестом, которому полвека.
— Хорошее, — сказал он коротко. — Базанов не подвёл.
Золото — два с половиной килограмма в пяти слитках, каждый завёрнут в промасленную бумагу отдельно. Тяжёлое, тёплое на вид, с тем глубоким жёлтым цветом, который не спутаешь ни с чем. Отец проверил клейма, сверился с сертификатами, кивнул.
Платина — в отдельной коробке, выложенной бархатом. Холодный серебристо-серый металл, тяжелее золота. На ощупь — как будто держишь в руках сгусток зимы.
— Всё на месте, — констатировал я, сверив вес со спецификацией. — Начинаем?
Отец уже снимал фартук и надевал другой — тот, что для литья. Кожаный, прожжённый в нескольких местах, с пятнами, которые рассказывали историю тридцатилетней работы лучше любой автобиографии.
— Начинаем, — подтвердил он. — Воронин, форма готова?
Воронин — Михаил Фёдорович, старший литейщик, человек немногословный и точный, как хронометр, — кивнул из угла мастерской, где уже стоял муфельный тигель.
— С утра прокалил. Можно лить.
Литейная форма была изготовлена заранее — по точному макету яйца, из специальной смеси гипса и кварцевого песка. Двусоставная, с замком, рассчитанная на заливку целиком. Температура плавки серебра — девятьсот шестьдесят один градус. Перегрев — и металл станет пористым. Недогрев — не зальёт форму полностью. Разница между шедевром и браком — в нескольких градусах.
Воронин загрузил первые слитки в тигель. Печь загудела, набирая температуру. Мастерская наполнилась сухим жаром. Отец стоял у печи, не отрывая взгляда от термометра — старомодного, ртутного, которому доверял больше, чем любой электронике.
Я не вмешивался. Это была зона экспертизы отца и Воронина. Моё дело — организация, планирование, контроль. А литьё — их искусство, их территория.
Серебро плавилось медленно. Сначала слитки потеряли блеск, потом начали оплывать по краям, как ледяные скульптуры на мартовском солнце. Потом — жидкое зеркало, раскалённое, подвижное, живое.
— Готово, — сказал Воронин.
Отец кивнул. Воронин взял тигель специальными щипцами — уверенно, без единого лишнего движения — и начал заливку. Жидкое серебро потекло в форму тонкой сияющей струёй. Мастерская озарилась мягким красноватым светом.
Заливка длилась минуту. Потом — ожидание. Медленное, контролируемое охлаждение: слишком быстрое — трещины, слишком медленное — зернистая структура. Воронин укрыл форму асбестовой тканью и выставил таймер.
Через четыре часа форму вскрыли.
Яйцо-заготовка лежало на верстаке — ещё грубое, со следами литья, без единой чешуйки и детали. Но форма была правильной, пропорции — точными. Двадцать шесть сантиметров в высоту, восемнадцать в поперечнике. Отец осмотрел его со всех сторон, простукал деревянным молоточком — звук был чистый, без глухих тонов, означавших бы пустоты или трещины.
— Годится, — произнёс он. И позволил себе улыбку.
Первый шаг. Самый простой и самый важный — потому что без него не было бы остальных.
Но простые шаги на этом закончились.
Параллельно с отливкой мы работали над тестовыми образцами чешуек. Девять типов — от крупных, размером с ноготь мизинца, для «живота» дракона, до мельчайших, едва различимых глазом, для кончика хвоста. Каждый тип — свой профиль, свой изгиб, своё гнездо для будущего самоцвета. Каждая чешуйка должна была идеально прилегать к поверхности яйца, к соседним чешуйкам, и при этом оставлять достаточно места для камня и артефактного контура.
Теория была безупречна. Практика — нет.
Первая попытка пайки чешуйки к тестовому образцу закончилась тем, что серебряная пластинка скрутилась, как берёзовый лист на огне. Серебро девятьсот девяносто девятой пробы — металл красивый, чистый и невыносимо капризный. Мягкий, как масло, деформируется при малейшем перегреве. Зазоры между чешуйками плыли, края загибались, геометрия летела к чёрту.
  
Вторая попытка — не лучше. Третья — ещё хуже.
— Да чтоб тебя!
Отец злился. Это было редкое зрелище — Василий Фридрихович, обычно спокойный, стиснул зубы и смотрел на скрюченную чешуйку так, будто она лично его оскорбила.
— Проклятое серебро, — процедил он. — Слишком чистое. Девятьсот двадцать пятая проба была бы послушнее, но нет — нам нужна именно эта…