Спальня, в которой ты, он и я

Движение на дорогах к этому времени было гораздо более плотным по сравнению с тем, когда мы въезжали ранним утром в столицу. Нам понадобилось около часа, чтобы вырулить на проспект Республики, прямую транспортную артерию, обычное широкое шоссе без особого шарма, вдоль которого растянулись шеренги гаражей и дряхлых строений. Высокая глухая стена, когда-то служившая ограждением для местной тюрьмы, теперь оберегала лечебное учреждение. Но в приемном отделении городской больницы Нантерра нельзя было не отметить особый благородный облик помещения.
  
Мы проследовали пешком через двор, прошли арку, за которой увидели карту с внушительным списком расположения местных служб. В самом низу, особо отмеченные красным цветом, две позиции привлекли мой взгляд, и от этого захолодело сердце: «Реанимация» и «Морг». Я с трудом оторвала от них глаза и стала выискивать дальше. Наконец обнаружила позицию «Онкология», что, впрочем, звучало не более обнадеживающе.
Приветливая и предупредительная медицинская сестра проводила нас в мамину палату. Сначала, когда маму только привезли, ее поместили в отделение реанимации, потом, когда врач решил, что состояние Мод больше не внушает опасений, по крайней мере, на ближайшие часы, ее перевели в общее отделение.
Соня оставила меня у изголовья маминой постели, убедившись, что на данный момент оснований для особых волнений нет. За неимением собеседника и от накопившегося нервного напряжения меня потянуло в сон. Я задремала в пластиковом кресле под убаюкивающее попискивание приборов медицинского мониторинга.
– Эль… Ну, как она?
Еще до того как я поняла, чей это голос, я узнала теплую и твердую руку, которая легла мне на плечо. Я не вздрогнула и не удивилась. Сон как рукой сняло, я открыла глаза и поняла, что Дэвид не может мне сниться. Он был частью мерзкой больничной реальности, пропитанной запахом лекарств, болезней, вымытых с хлоркой полов, обветшалых стен.
Не отдавая себе отчета в том, что в эту минуту сорвалось с губ, я с яростным ожесточением, удивившим меня саму, вытолкала Дэвида из палаты, словно сорвавшаяся с цепи фурия:
– Иди отсюда!
Я изо всех сил толкала его в жесткий живот ладонями, как будто старалась отодвинуть от себя кирпичную стену. Сначала он не поддался:
– Дорогая…
– Катись отсюда. Тебе нечего здесь делать!
– Объясни, по крайней мере, что происходит!
– Происходит то, что тебе надо уйти. Понятно?
– Черт побери! Эль… Ты исчезла на два дня, а теперь я нахожу тебя здесь, и ты…
– Исчезни! Слышишь?
– Ладно, ладно…
Он сдался и, пятясь, вывалился в коридор. Закрывая дверь перед носом Дэвида, я заметила выражение сомнения на его лице. Он только успел бросить:
– Я буду ждать тебя во дворе.
Кто донес ему, где меня искать? Я сразу подумала о Ребекке, так как Соня не могла проболтаться, я была уверена, что могу рассчитывать на ее молчание.
Последующие полтора часа я в лепешку разбилась ради того, чтобы разыскать дежурного врача, наблюдающего маму. Где я только не была: в ординаторской, на дежурном посту, повсюду – безрезультатно. После одиннадцати он чудесным образом материализовался сам, эдакий франт с проблеском седины в черных волосах, гордый своим бронзовым загаром, необычным для этого времени года.
– Вы хотели меня видеть, мадемуазель?
– Анабель, – я протянула ему дрожащую руку. – Я дочь Мод Лоран.
Я неопределенно махнула рукой в сторону постели, не решаясь взглянуть на маму.
– Профессор Лоран Пласман, я главный врач этого отделения.
Я восприняла неожиданное совпадение его имени и нашей с мамой фамилии как плоскую шутку, но он смотрел на меня спокойно, без тени улыбки, даже холодно, я бы сказала, далекий от того, чтобы обращать внимание на всякие глупости. Видимо, я подсознательно стремилась к тому, чтобы хоть как-то облегчить сложившуюся тяжелую ситуацию пусть не совсем уместным юмором. Что касается той части моего сознания, которая сохраняла здравомыслие и трезвый взгляд на происходящее, ей нужны были только факты:
– Несчастный случай, который произошел с мамой этой ночью, насколько он осложнил ее состояние?
– Нисколько. Он просто доказал, что ваша мама очень слаба.
– Слаба? В какой степени?
– В той степени, что ваша мама не может больше жить одна, – ответил он, уверенный в своей правоте. – Она нуждается в постоянном уходе.
– Вы знаете, что через четыре дня мама должна лететь в Лос-Анджелес для прохождения там курса лечения?
Он не высказал ни малейшей досады по этому поводу, но одному Богу известно, насколько подобное оскорбление профессиональной чести могло задеть его самолюбие.
– Да, я в курсе. Но, к моему огорчению, должен вам сообщить, что в ближайшее время это не представляется возможным. В данный момент мы ждем результата анализов, которые я запросил ночью, когда ее привезли.
Да уж, этот доктор, что ни говори, вполне добросовестно относится к своей работе. Тоже мне, Джордж Клуни! Скорее, доктор Росс из известного сериала, чем доктор Мабуль. Сколько времени, интересно, он работает на этой должности?
– Поездка в Лос-Анджелес – ее последняя надежда, – возмутилась я. – Вы не имеете права лишать маму этого шанса ради…
Ради чего? Чтобы не нанести ущерб профессиональной репутации? Чтобы оправдать зарплату? Я выбирала самые резкие слова, готовясь бросить их ему в лицо.
Должно быть, он привык к тому, что родственники, обезумев от горя или волнения за своих близких, готовы вцепиться ему в горло. Я почувствовала, что доктор не сердится на меня, более того, он видит, что я в состоянии услышать его аргументы. Он решил изложить их мне более мягким, даже приятным голосом:
– Мадемуазель Лоран, вашей маме не так уж много осталось.
– Знаю! Именно поэтому я хочу…
– Вы меня не понимаете, – перебил он, доверительно положив руку мне на плечо. – Речь идет не о неделях, я говорю о днях.
Как такое возможно? Недавно те же врачи в этой же больнице обещали ей несколько месяцев!
– Думаю, мы оказались слишком оптимистичными в своих недавних прогнозах, – произнес он, а я, осознав, что ему нелегко быть искренним, но он говорит правду, не нашлась, что возразить. – Полное обследование, проведенное этой ночью, скорее всего, подтвердит наши опасения: метастазы распространились на все жизненно важные органы. Даже если бы нам удалось пересадить ей разом новые сердце, легкие и печень, мы не могли бы ее спасти. Все, что сейчас в наших силах, – облегчить ее страдания с помощью принятых в этих случаях медицинских процедур.
Конкретно, клинически точно, без лишних эмоций. Таков был его вердикт. Я же сама хотела правды без прикрас, без снисхождения. Вот и получила.
– Вы знаете, – он решил добавить к своим словам дополнительный аргумент, – я был первым в этой больнице, кто взял на вооружение альтернативные методы лечения, предложенные нашими американскими коллегами. Если пациент получает лечение по данной методике на ранних стадиях заболевания, можно добиться стойкой ремиссии. Но…
– Нужно было начать лечение намного раньше? Вы это хотите сказать?
– Если откровенно, не думаю, что в случае вашей мамы сценарий стал бы другим. Когда она поступила к нам, было уже поздно применять эту методику в расчете на реальный успех. Болезнь уже распространилась глубоко в ее организме.
Мама всегда бережно относилась ко всем, кроме себя самой. Когда я уговаривала ее пройти обследование по поводу нечастых, но сильных приступов боли, она всегда говорила: «Да ладно, пройдет». Однажды, когда я была еще маленькой, она упала с лестницы и сломала лучевую кость, но прошло не меньше недели, прежде чем она показала врачу свою синюю, опухшую руку, обмотанную шарфом. Мама всегда находила дела поважнее, чем заботиться о себе самой.
  
– Возможно, нам удалось бы выиграть еще несколько недель…
Его бы, конечно, утешила эта мысль, но во мне все еще оставались сомнения. Я буду надеяться до тех пор, пока Мод Лоран не окажется в свою очередь под плитой из красного мрамора на каком-нибудь кладбище. Поэтому я отвергла его условное наклонение, цепляясь изо всех сил за перспективу спасительного вояжа в Америку: