Спальня, в которой ты, он и я

– Да, – согласилась я. – Но в том-то и проблема – я знаю, какова его цена. И я на сто процентов уверена, что не собираюсь платить за него полную стоимость. Ни сегодня, ни потом! Уж лучше я прямо сейчас сделаю эту кучу шелка и кружев более привлекательной. Я добавлю этому платью немного цвета, своего цвета, чтобы не вспоминать о той, которой оно стало погребальным саваном.
  
Интуиция: наши эротические фантазии похожи на разноцветные лоскутки, которыми я украшаю свое платье. Они приклеены тут и там, на реальном полотне обычных отношений, чтобы обновить цвет, усилить яркость, придать остроту и разогнать монотонность. Благодаря им мы перекраиваем нашу сексуальность.
Примеры: рот, погруженный в мою вульву, торс, прижавшийся к моей пояснице, язык, вылизывающий сверху вниз мои ягодицы, как будто это – мороженое…
<i>(Рукописные заметки от 18/06/2009, написано моей рукой)</i>
Понадобилось несколько искусных взмахов ножницами и иголкой, чтобы платье засверкало всеми красками дикого разноцветья. Лоскутки, нарочно грубоватые и расположенные в хаотическом беспорядке, умышленно заметные настолько, насколько возможно, я прикрепила стежками крест-накрест.
Соня стояла в растерянности, не зная, что предпринять, чтобы помешать мне совершить расправу над сокровищем.
– Ты не боишься, что Дэвид рассердится?
– Боюсь? Нет, – ответила я без тени сомнения. – Я теперь ничего не боюсь.
Я с упоением погрузилась в работу, орудуя ножницами и иголкой, а между делом посвятила ее в почти детективную историю, но на этот раз с полным основанием, обладая вескими доказательствами участия Армана в махинациях братьев Барле. Докопавшись до правды, я теперь могла себе позволить добавить несколько капель фантазии с мятежным оттенком в их безупречный сценарий.
– Теперь я понимаю, откуда Луи так много знал обо мне еще до того, как мы с ним встретились. Все просто: у него были шпионы на месте, как минимум двое.
– А что именно он знал? – заинтересовалась Соня.
– Ты даже не представляешь! Такие вещи если и рассказывают кому-то, то только шепотом и на ушко.
Она была способна услышать и понять многое в плане секса и извращений, но и у нее были ограничения, и даже своя мораль. В отношении неприкосновенности личной жизни, например.
– Думаешь, Дэвид способен рассказать ему о том, какова ты в постели?
– Знала бы ты, что было в некоторых записочках…
Я стала вспоминать о признаниях, которые делала Дэвиду во время близости. Если не он был источником этих сведений, тогда я предпочла бы не знать, как Луи добывал информацию, чтобы сочинять свои гадкие записочки: об исследовании моих собственных интимных мест, о первом сексуальном опыте, о моем специфическом отношении к мужским запахам, об излюбленной позе левретки, о том, что при оргазме я кричу «нет» вместо «да»…
– Дэвид способен, вне всяких сомнений.
– Вот гад! – как-то по-детски, но искренне возмутилась Соня.
Мы обе прыснули со смеху и, стараясь не слишком шуметь, спрятали носы в пышные складки нежного шелка.
Моя работа подходила к концу. Соня не решалась высказать мнение, она знала, что я рассержусь не на шутку, если она опять начнет говорить об этом. Тогда я, как в тот раз, когда Дэвид овладел мной на журнальном столе в гостиной, в тот единственный раз, когда я испытала оргазм благодаря его (и не только) стараниям, надела на себя это воздушное чудо.
– Уау! Просто потрясающе! – воскликнула Соня, рассматривая меня с ног до головы восхищенным взглядом. – Если мой прикид возбуждает желание переспать со мной, то твой – взять тебя в жены!
Меня рассмешило такое сравнение. В это мгновение зазвонил мобильник, который я бросила на кровать, взявшись за работу. Похоже, звонили с городского. Соня обеспокоенно посмотрела на меня, и ее тревога все возрастала по мере того, как в ходе непродолжительного диалога я не произносила никаких других слов, кроме «да… да… да».
– Это из больницы?
– Да, – ответила я шепотом.
– Это…
Конец. Точка. Заключительный аккорд. Финал. Конечная остановка для самого близкого мне человека. Можно выбрать любое слово, чтобы описать мое состояние, но суть от этого не изменится. Она же смогла произнести только одно – мое имя.
Положив трубку, я бросила телефон на кровать, как будто пышная перина могла поглотить его, а вместе с ним и плохие новости.
– Нет, это еще не конец… Но она зовет меня во что бы то ни стало. Я должна ехать.
– Хочешь, я с тобой?
– Нет, нет, оставайся с Арманом. Возможно, ты ему понадобишься, если придется просить гостей обождать.
– О’кей. А в котором часу все собираются?
– К полудню, на аперитив.
Я, не глядя, натянула первые попавшиеся под руку туфли и, ни слова не говоря, побежала к лестнице. Соня кинулась за мной, на ходу спросила:
– Эй! Ты разве не предупредишь Дэвида?
– Скажи ему сама, – бросила я через плечо.
– Но мы с ним даже не знакомы!
Ее беспомощный крик зацепился за шлейф моего платья, но я была уже на улице, бегом спускаясь по Тур-де-Дам к стоянке такси. Каблучки стучали по горячему асфальту, как по натянутому барабану. Каждый стук отзывался во мне глухой волной, и когда она докатывалась до висков, мне казалось, что мой череп вот-вот треснет, как переспелый фрукт.
Ближайшая стоянка находилась около церкви Святой Троицы. Меня дожидался старенький белый «Пежо» с чернокожим водителем. Окна были открыты, и я еще при подходе услышала, как из машины доносятся шум и крики зрителей на соревнованиях «Формулы-1». Так же быстро, как мог бы любой из болидов знаменитой гонки, таксист домчал меня до больницы Макса Фурестье.
В больничных коридорах отделения онкологии можно встретить смерть в разных ее проявлениях: исхудавшие лысые старики, еле бредущие вдоль стеночки, словно им двести лет, больные в пижамах, соединенные с капельницей у кровати, усталые медсестры, несильно отличающиеся от своих полуживых пациентов… Все они были настолько погружены в себя, что никто даже внимания не обратил на мой пышный и неуместный наряд. Мне даже не сделали замечания по поводу того, что я проскочила к маме в палату в час, когда посещения не разрешены.
А я смотрела только на нее, изможденную, маленькую, еще более опутанную трубочками и проводами, чем в прошлый раз. Ее ресницы подрагивали, пусть слабо, но все-таки это давало надежду, что она еще в сознании, что ее мозг продолжает работать. Я пододвинула стул к кровати и склонилась над ней, над ее телом, готовящимся к отбытию в иной мир.
– Мама… мам, это я, Эль.
Ресницы дрогнули еще раз, значит, она меня узнала. Мне не нужен был доктор в данный момент, чтобы получить прогноз ее состояния: и так ясно, что мама пришла в чувство в последний раз перед тем, как уйти со сцены насовсем.
Мы никогда вместе не поедем в Америку, мы не отправимся за океан в поисках невозможного. Все закончится здесь
– Я знаю, что ты меня слышишь, но ты можешь со мной поговорить?
Ее «да» оказалось таким слабым. Можно было подумать, что это журчит питательный раствор в какой-то трубочке, тянущейся к ее телу.
– Наклонись ближе, – выговорила она с трудом одними губами, так как ей не хватало дыхания, чтобы произнести слова вслух.
– Это… Луи…
Она умирала, и последними ее словами стало имя человека, которому я обязана своими страданиями – захватывающими, но и мучительными. Человека, имя которого она никогда не решалась произнести при мне, но с которым поддерживала тайные отношения.
  
– Что Луи? Что он тебе сделал, мама?
– … Он подарил мне это.
Я заметила на окне два огромных букета, а на столике у кровати – большущую коробку шоколадных конфет. Я поняла, что ее признание касается не только этих гостинцев, она считает, что он – анонимный благодетель, долгое время засыпавший ее подарками.
– Я знаю, но как ты…