Спальня, в которой ты, он и я

– Не стоит благодарности, мадемуазель.
Я уже поднималась по ступеням, как неожиданно он тихо окликнул меня:
– О, мадемуазель…
– Что?
– Дэвид не уведомил меня…
Он назвал его по имени, не «месье Дэвид», не просто «месье», но подобная фамильярность вовсе не свидетельствовала о недостаточном уважении. Арман со всей очевидностью благоговел перед своим хозяином.
– Ваша матушка, собирается ли она после вашей свадьбы поселиться здесь, с нами?
  
Как бы великодушно ни прозвучало предложение Дэвида о переезде, мою маму оно нисколько не вдохновило. Мод наотрез отказалась уезжать из Нантерра, расставаться с мадам Чаппиус, своей соседкой и единственной подругой. Перспектива сменить привычный уклад жизни в маленьком уютном привокзальном районе даже ради таких условий не радовала ее. Она уже научилась жить одна, ходить за продуктами или в аптеку, ездить на 167-м автобусе в клинику Фурестье.
– Нет. Пока нет. Но спасибо, что спросили.
Он учтиво поклонился.
Напрасно я пыталась заглушить в себе угрызения совести из-за того, что вынуждена оставить маму одну, лишив даже общества Фелисите. Но для меня самой ее вежливый отказ был спасением. Я даже не представляла, как можно совместить тот мир, в котором она жила, с образом жизни моего будущего мужа. Отторжение стало бы неизбежным, настолько социальная пропасть между ними казалась мне непреодолимой. Несмотря на любовь ко мне, Дэвид никогда не смог бы принять мою мать такой, какой она была. Мод не согласилась бы жить за чужой счет, в окружении власти денег, уверенности в своей исключительности и ханжества.
– Когда планируется ее отъезд?
Среди всех благодеяний Дэвида это – едва ли не единственное, которое я приняла безоговорочно: мой возлюбленный обещал полностью оплатить мамин визит в Лос-Анджелес на лечение. Он сразу выложил наличными двадцать пять тысяч евро, при всем при том, что они с Мод ни разу даже не виделись.
– Где-то через месяц примерно. Осталось дождаться подтверждения из клиники.
– Понятно, – с участием произнес Арман.
– Да, кстати, я думаю, мне надо дать вам список приглашенных.
– Не беспокойтесь, спешки в этом нет. Дэвид всегда меня просит рассчитывать на большое количество гостей.
– Ну, хорошо…
– Спокойной ночи, мадемуазель.
– Спокойной ночи, Арман.
Несколько часов предутреннего сна, и все мои страхи рассеялись как дым. К тому времени как я открыла глаза, Дэвида, разумеется, и след простыл. Он исчез на заре, как обычно, по зову своих каждодневных важных дел и многочисленных обязательств. Пронизанный лучами утреннего солнца, старый особняк погрузился в тишину и спокойствие – Арман, должно быть, только что выпустил псов погулять. Каждое утро пробегая по комнатам в домашнем халате, босиком ступая по прохладным мраморным плитам, я чувствовала себя счастливой, и всякий раз по-новому. Заглянув в гостиную, увидела, как блестят на солнце огромные песочные часы, плод ночных забот Армана.
Мне сразу бросилось в глаза, что тот, возможно, по просьбе Дэвида, перевернул их. Теперь они начали новый отсчет времени, первые песчинки падали из верхнего резервуара вниз, на дно другого. Там собралась уже маленькая горка. Сколько минут или часов пройдет, пока нижняя чаша заполнится? И сколько осталось ждать, когда верхний резервуар опять опустеет?
Отраженный лучик солнца скользнул по чаше удивительных часов, и я заметила, что на них черточками отмечены неравные отрезки: градуированная шкала. Насечки были пронумерованы от одного до пятнадцати. Что это? Минуты, часы, дни? Судя по тому, как медленно заполнялась песком чаша, речь должна идти о днях. Значит, четырнадцать полных дней, то есть две недели, песчинка к песчинке, осталось до нашей свадьбы. Деликатность и изобретательность, проявленная моим женихом при покупке удивительного прибора, тронули меня. Я невольно улыбнулась. Хотя я не принадлежу к числу тех ветреных девушек, чье сердце легко покорить каким-либо романтическим поступком, все-таки мне было приятно такое внимание.
Мой взгляд случайно упал на эбеновый столик у стены, куда Арман складывал пришедшие письма, в том числе личную корреспонденцию Дэвида. Интересно, неужели управляющий, опережая события, потрудился расположить их у меня на виду, чтобы я ими распорядилась? Среди всех только один конверт, молочного цвета, привлек мое внимание. В таких присылают уведомительные открытки. На нем, как ни странно, не было указано имя адресата. Я взяла письмо в руки, но засомневалась, стоит ли мне его читать.
Мне в связи с этим подумалось, что за три месяца практически совместной жизни я ни разу не видела почерк Дэвида, хотя часто получала от него эсэмэски и письма по мейлу. А зря, ведь он мог бы стать одним из подозреваемых в деле о загадочных записочках, которые я получала от незнакомца. Да ладно, подумала я, это – вряд ли. Только не он. Зачем ему это?
Не выдержав, я поддалась искушению. Сердце замерло, когда я открыла конверт и достала сложенный вдвое листок. Один его край с дырочками от пружинки указывал на полное соответствие с теми, что я получала в последнее время… Значит, этот чокнутый выследил меня. Слова, которые я прочитала, мне также были знакомы, но по другой причине. Настолько знакомы, что пол закачался под ногами и перед глазами поплыли круги:
Но этого явно недостаточно, чтобы заставить вас воспарить!
  
8
 
5 июня 2009 года
 
«…заставить вас воспарить». Разве Дэвид стал бы меня называть на «вы»? В тот момент у меня мелькнуло страшное подозрение: а что, если Дэвид и есть мой тайный воздыхатель? Разумеется, странно, что он говорил о себе в третьем лице, да еще такие гадости. Неужели он рехнулся до такой степени?
Другой вопрос мелькнул в голове, вытеснив предыдущий, но также оставшись без ответа: как он смог так глубоко проникнуть в мои мысли? Разве что я произнесла эти слова вслух? А вдруг? Во время коротких периодов помутненного сознания, когда сон перемежается с реальными ощущениями… Мама как-то рассказывала, что в детстве у меня случались приступы сомнамбулизма, когда я по ночам вставала и бродила во сне по дому. Вдруг это началось опять?
Я быстренько оделась и остаток утра провела в поисках хоть какого-то клочка бумаги или записки, где можно было бы увидеть почерк Дэвида. Я перерыла весь дом, хотя это слово мало подходит для шикарных апартаментов, по размеру и богатой обстановке больше похожих на дворец. В спальне, в скором времени в нашей спальне, – ничего. В гостиной, в других помещениях особняка Дюшенуа – ничего. На эбеновом столике среди других писем – тоже ничего. Логично предположить, что искать надо в его бюро, именно там наверняка имелись нужные мне образцы, но крышка бюро была заперта на ключ. Можно, конечно, попросить помощи у Армана, но как это сделать, не вызвав у него подозрения?
– Могу ли я вам помочь, мадемуазель?
Управляющий застал меня на кухне, когда я стояла на четвереньках на полу, копаясь в мусорной корзине.
– Нет, – пролепетала я. – Нет, просто я, похоже, случайно выбросила список покупок, а мне нужно идти в магазин.
– Обидно… Если хотите, я могу поискать вместе с вами. Кажется, я знаю, какой у вас почерк.
Если бы послание на листочке, вырванном из блокнота, не было столь личным, столь двусмысленным, ничто не заставило бы меня подумать, что Дэвид имеет к нему отношение. Но слова «…этого явно недостаточно, чтобы заставить вас воспарить!»…
– Нет-нет, Арман, спасибо. Я справлюсь. Я уже почти нашла, стоит ли нам с вами обоим пачкаться?
  
Я улыбнулась, правда несколько натянуто, но он воспринял это как вежливый отказ и ретировался в соседнее помещение.
Ну наконец я нашла, что искала: «теннис с Франсуа, перенести на пятницу, на 21 час».
Сомнений не было, смятая желтая бумажка, испачканная в молоке и томатном соусе, могла принадлежать только Дэвиду. Почерк у него оказался круглый, правильный, плавный, почти что женский, совсем не такой, как нервные кривые буквы моего анонимного мучителя. Сравнение рассеяло все подозрения. Усевшись прямо на холодный пол, я испытала огромное облегчение и в то же время очень расстроилась: как я могла подозревать Дэвида, как могла плохо о нем подумать?