Второй шанс для многохвостой лисицы (СИ)

Это было тонко.
Так тонко, что Ханами покраснела от напряжения, потому что, с одной стороны, она поцарапала меня — тень огненного клинка, с другой — хотела сесть рядом с Мираном. Не найдя подходящих слов, Ханами вынуждена была поклониться Правому Крылу Дракона и отойти. Миран проводил её долгим взглядом, но благоразумно возражать не стал. Уступать своё место, что занятно, тоже.
  
Я тихо выдохнула, а Яори внезапно опустился справа от меня, опёршись коленями на край циновки (как он вообще туда уместился?), и дотронулся до моего подбородка.
— Что ты делаешь? — у меня вырвалось непроизвольно.
— Я всё же дракон и немного смыслю во врачевании. — Мужчина как ни в чём не бывало продолжил трогать моё лицо. — Сейчас уберу твою царапину. Ты же не хочешь, чтобы остался шрам?
Шрама я точно не хотела, а потому пришлось покорно кивнуть. Было странно и тревожно ощущать дыхание чужого мужчины так близко к своей коже, особенно здесь, рядом с Мираном. Сам бывший жених за последний год касался меня считанные разы: он свято придерживался древних обычаев и повторял, что не хочет запятнать мою честь перед взором богов.
В том месте, где только что чувствовалась острая боль, защипало. Приятное тепло поползло и распространилось до глаза и носа, хотя по ощущениям царапина была меньше. Пока Яори незаметно колдовал над моей внешностью, эльфы, драконы, оборотни и люди разошлись по циновкам. Маленький сухенький слуга, мелко-мелко семеня, подбежал к гонгу и ударил молоточком в медные пластины, призывая к тишине.
Наследный принц Катэль выступил вперёд, и даже шелест длинного кимоно по циновкам прозвучал торжественно. Он поднял ладонь, и его голос разлился по площадке:
— В ночь, когда сакура зацветает, мы собираемся, чтобы воздать честь богам и предкам. Цветение — это не только красота, но и напоминание: всякая жизнь мимолётна, и потому каждый миг достоин того, чтобы быть наполненным искусством.
Он сделал паузу, взглядом обводя лица собравшихся.
— Согласно традиции, передающейся из года в год, из поколения в поколение, благородным дамам предоставляется право показать, чем наделили их небо и боги. Кто-то явит силу чарующего голоса, кто-то мастерство пера или кисти, кто-то сложит прекрасное и полное глубоких смыслов стихотворение. Каждая искра таланта достойна быть увиденной и услышанной так же, как и каждый бутон сакуры достоин того, чтобы им восхитились.
Гости склонили головы в поклоне. Принц Катэль Аккрийский вновь окинул всех взглядом, задержавшись на циновках, где собрались леди из павильона Зимних Слив, и добавил:
— Если чьё-либо творение тронет сердце гостя — пусть тот осмелится и выкупит его, тем самым воздавая честь и мастерству, и самой леди. А для искусства, что затмит прочие и станет жемчужиной сегодняшнего вечера, я приготовил особенный дар.
Он вытянул ладонь в сторону свёрнутой ткани. На свету она играла будто жидкое серебро. Кто-то ахнул, кто-то зашептался.
 Глава 9.3 
— Это лунный шёлк, который передала с послами сама эльфийская императрица. Каждая нить в нём соткана из дыхания тысячи шелкопрядов, что питались на священных тутовых рощах за пределами гор. Полотно хранит в себе их тихий шелест, и потому оно сияет так, словно в глубине переплетённых волокон до сих пор спит лунный свет. Так как у меня нет дамы сердца, я объявляю сегодня этот подарок наградой победительнице. Прошу вас, леди, явите нам красоту искусства, которым вас наделили боги. Ведь оно — сокровище, не подвластное времени.
Гости возбуждённо зашептались, то тут, то там послышались охи и вздохи, а также потрясённое «лунный шёлк! Настоящий! От самой императрицы!».
Надо было уходить. По большому счёту, глаза уже давно слипались, спать хотелось ужасно, и сейчас был самый правильный момент встать и уйти. Но Яори продолжал колдовать над моей щекой, и просто так подняться, прервав дракона, было неудобно и… некультурно, что ли. А потому я молча смотрела, как на площадке вновь засуетились слуги, переставляя фонари, а несколькими ударами сердца позднее одна за одной стали выходить девушки в богато расшитых кимоно и демонстрировать свои таланты.
Одна играла на сямисэне, и звуки тонких струн текли, словно капли весеннего дождя по бамбуку. Другая развернула свиток со свежими иероглифами, написанными так, будто каждый штрих дышал воздухом горных вершин. Третья пела, имитируя голоса разнообразных птиц. Четвёртая прямо посередине площади вылепила из розовой глины чудесную вазу. Пятая продемонстрировала искусство складывания бумаги — из тончайшего листа, покрытого узором облаков, её пальцы ловко вылепили журавля. Когда девушка подула на него, он чуть дрогнул, словно готов был взмахнуть крыльями и улететь. Гости ахнули, некоторые даже потянулись к монетам — выкупить чудо, прежде чем оно исчезнет.
Я прекрасно знала эти церемонии, потому что в прошлой жизни именно на них и зарабатывала свои карманные деньги. Нам, художницам, приходилось сидеть до последнего, а потом Катэль жестом приглашал всех оставшихся расстелить перед ним свои картины и вышивки.
Слуги разносили подносы с чашами, чтобы угощать гостей согревающими напитками и закусками. Я отказалась, потому что в принципе не любила сбивать ритмы пищеварения, да, ко всему, ещё и стражникам обещала, что не стану тут ничего есть. Яори, бросив на меня косой взгляд, тоже не притронулся к предложенным яствам, зато Миран опрокинул в себя по меньшей мере три чашки с прозрачным содержимым, и теперь глаза его лихорадочно блестели. Что ж, в этой жизни он полностью повторяет себя прошлого: тоже любит выпить. Я тихо вздохнула, осуждающе покачав головой.
Тем временам Катэль пригласил мастериц живописи. Ханами и ещё несколько девушек вышли со своими картинами, раскрыли свитки и по очереди поднесли их принцу, а затем передали слугам, чтобы те обошли всех гостей. Стоит отдать должное таланту бывшей подруги. На том моменте, когда наследному принцу показали живопись Ханами, у него загорелись глаза, и он попросил поднести свиток ближе.
— Катэль, конечно же, любит живопись, но во дворце свитки уже вешать некуда, — прошептал Яори, склоняясь так близко, что его дыхание щекотало мне висок. — Уверен, он выберет или пение, или ту мастерицу, что заваривала чай.
— Но там же дворец нарисован! — возразила я, припоминая место, откуда рисовала Ханами.
— И что? — со смешком ответил дракон, в глазах его плясали весёлые искры. — Представь себе, сколько однотипных картин ему приносят с видом… его же дворца. У Катэля, наверное, отдельное крыло для этих «оригинальных» даров.
Он откровенно забавлялся, уголки губ дрогнули, выдавая, что Яори наслаждается моей реакцией куда больше, чем самим действом у ложи наследного принца. Я же возмущалась больше за себя-прошлую, которая так усердно рисовала замок со всех сторон… Действительно, если припомнить ту жизнь, то лучше всего я заработала как раз на картинах совсем с другим содержанием… Портретах, натюрмортах и грифельных зарисовках деревень с дальних островов. Вот уж не смотрела на живопись с этой стороны.
Очередной звук гонга вернул мое внимание к центру площадки. Принц Катэль оглянулся на своего помощника и набрал в грудь воздуха.
— Мы видели чудеса звука и кисти, пение как у соловья и чайное искусство, согревающее душу, — начал он торжественно, и голоса вокруг стихли, будто по его слову ветер замер среди ветвей. — Все девушки достойны похвалы. И всё же пришло время мне с помощниками выбрать лучший талант…
Катэль сделал паузу, чтобы передать слово мужчине в белом кимоно справа от себя, но в этот момент пространство дрогнуло от певучего, приторно-вежливого голоса Ханами:
  
— Ваше высочество, тысячу раз простите мою дерзость, — её шелковые рукава коснулись земли, — я, конечно, недостойна и слова вставить рядом с вами, но смею умолять: разве справедливо говорить о завершении? Простите мою глупость и несдержанность, но ведь не все жемчужины сада ещё осмелились показать свой скромный блеск.