Опасный пациент (СИ)

— Владислав, ну какой свитер? Надень костюм, — велит мне мать. — Тебе не идут молочный цвет и крупная вязка.
— Мама, — закатываю глаза. — Сейчас приедет твоя внучка, перекинь всю неистраченную заботу на неё. Мне уже почти сорок, и я сам решу, в чём встречать дочь.
— Да-да, мам, — хихикает Карина, посматривая на меня.
Понимаю девочку. «Английская королева» воспитывает в ней принцессу и уже перегибает с опекой и контролем. Ну пусть терпит. Девочку, особенно такую юную и красивую, надо держать в узде. Вокруг одни отморозки.
  
— Не переживайте, моей заботы хватит на всех, — угрожает нам мать. — И всё-таки надень костюм, — настаивает она. — Твоя дочь с рождения должна видеть отца статного и солидного.
— Мам, ей всего две недели. И потом мне по ночам тоже в костюме её нянчить? — усмехаюсь я.
— Характер весь в отца, — поджимает губы мать. — Который час? Мы не опаздываем? Раиса, обед должен быть готов через полчаса, нашей Эве нужна свежая еда. Карина, проверь ещё раз детскую на пыль – это такой аллерген, — снова начинает суетиться мать, раздавая указания.
На что мы с Кариной закатываем глаза.
— Мам, хватит. Раиса прекрасно справится, — подхватываю мать за плечи и увожу в холл, где помогаю ей надеть пальто.
Выходим, садимся по машинам. Я с матерью – в одну, Карина с охраной – в другую.
— Не нужно было сажать Карину к охране.
— В чём проблема?
— Там есть мужчина, который питает к ней чувства, — недовольно сообщает мне она.
— Мда? Кто? — тоже напрягаюсь. Это кто у нас там возомнил себя бессмертным.
— Я не знаю, как его зовут, у вас приняты позывные. Демьян называет его Крон.
— Крон? — выгибаю брови. — Не может быть, ему больше тридцати. И он женат.
— Когда женатому мужчине мешало увлечься молодой особой?
— Даже если так, мама. Поверь, Крон, кроме как смотреть на Карину, ничего себе больше не позволит. Он прекрасно осведомлён, что за это ему отрубят яйца.
— Прошу тебя так не выражаться в моём присутствии, — строго выговаривает мне мать. — Я надеюсь, ты с Эвой так не разговариваешь? — распахивает глаза в ужасе.
— Нет, мама… — выдыхаю.
Пусть для неё останется тайной, что я говорю своей женщине в постели. Иначе моя мать этого не переживёт.
— Я поговорю с Демьяном, чтобы не ставил в сопровождение Карины Крона. Он в его команде.
— Да, поговори. Кстати, где Демьян?
— У него важная встреча.
— Но он же будет на семейном обеде? Наша семья стала больше. Все её члены должны присутствовать.
— Если успеет, — выдыхаю, откидываясь на спинку кресла, прикрывая глаза.
— Переживаешь? — поглаживает меня по плечу мать. — Это так, наверное, волнительно, — с восторгом произносит она.
— Мам, я взял на руки свою дочь сразу после рождения, я каждый вечер провожу в палате Эвы. Но да, мандраж есть. Всё-таки я забираю дочь домой.
— Всё будет отлично, ты будешь хорошим отцом. И не тяните со вторым ребёнком.
— Мам, дай выдохнуть-то. Я и так поседел в беременность и пережил сложные роды.
— Но вы же планируете ещё? Что такое один ребёнок? Наша семья должна расти, на Демьяна надежды нет, — фыркает она.
— Мама, мы будем решать это только с Эвой. Не дави на неё, — смиряю её взглядом.
— Владислав, я никогда себе не позволяла давить на Эву. Это ты порой невыносим, — закатывает она глаза.
И вот мы здесь, в специальной комнате, украшенной шарами, лентами и цветами, ждём Эву и Софию.
— Мама, что это? — тихо психую я, указывая глазами на фотографа. — Почему здесь посторонний?
— Это профессиональный фотограф. Он должен быть, — давит на меня голосом. — Успокойся.
Ладно, стискиваю челюсти, но всё равно наблюдаю искоса за парнем с фотоаппаратом. Мне не нравятся непроверенные люди в моём личном пространстве.
— Вот они! — хлопает в ладоши Карина, когда дверь распахивается, к нам выходят Эва и медсестра с моей дочерью в белом пледе.
Сердце сжимается. Я видел их вчера вечером, провёл с ними часа два, я укачивал Софию и целовал свою жену. Но всё равно ловлю мандраж, будто всё впервые. Чувства к Эве и дочь разнесли вдребезги мой цинизм. Ладно, пусть, им можно. Только им и можно.
— Встречаем Греховцеву Софию Владиславовну, — объявляет медсестра, улыбаясь.
Карина и мать, опережая меня, кидаются к ним. Мама забирает внучку, Карина вручает букет цветов медсестре, фотограф щёлкает камерой, а я прорываюсь к своей растерянной женщине и заключаю её в объятия.
— Какая хорошенькая, — лепечет Карина. — Какая крошка.
— Карина, руки грязные, не трогай, — строго одергивает ее мать. Все налетели.
Но это всё фоном. Пусть нянчатся. Они впервые видят Софию. Нам не помешают несколько заботливых нянек. Прижимаю трогательную, мягкую и уставшую Эву к себе теснее, закрывая от суеты.
— Эва… — выдыхаю в её волосы и никак не могу надышаться. В голове сотни слов, но они никак не складываются в предложения. Только её имя и распирающее, болезненное чувство любви. — Спасибо за дочь, — шепчу ей, чувствуя, как она жмётся ко мне крепче, утыкаясь носом в мою шею. Мурашки по коже от её тёплого дыхания. Голову снова кружит…
И вот, несмотря на то, что эта женщина многое вынесла, и судьба была с ней жестока, несмотря на то, что она уже мать, все равно сейчас мне кажется такой хрупкой, маленькой, уязвимой девочкой. Моей девочкой.
Когда меня ранили, пока ехал в карете скорой помощи, я был ещё в сознании. Всё плыло, сознание уходило так стремительно, и не за что было уцепиться, чтобы сохранить себе жизнь. Я полагал, что дышу в последний раз. Даже сильные мужики паникуют перед смертью и боятся оставить этот мир. Потом операция, реанимация… Я этого, конечно, не помню. И вот когда осознание, что я всё-таки жив, вернулось, то первое, что увидел, – это Эва. Чётко помню её такие глубокие, обеспокоенные глаза, словно я родной ей. Руки её помню, голос, улыбку и такое, ещё тогда непонятное ощущение, что мы встречались в прошлой жизни и что она моя. Эти моменты так плотно отпечатались в памяти, что я никогда их не забуду. Где-то подсознательно уже тогда понимал, что Эва моя женщина и моё будущее связано только с ней. Словно она вытащила меня с того света.
Обхватываю её лицо, заглядываю в глаза.
— Греховцева Эва, ну-ка быстро признавайтесь мне в любви, — шучу, усмехаясь.
На самом деле не шучу. У меня так много этой женщины, но всегда мало от неё признаний. Эва, конечно, признаётся, но невербально: заботой, лаской, взглядами, касаниями. Но мне, как эгоистичному ребёнку, всегда мало.
— Люблю вас, Владислав Сергеевич, очень, — хитро улыбается она. — Но если вы отвезёте нас домой и накормите, буду любить больше. Мне так надоела эта клиника, какой бы хорошей она ни была.
— Поехали, — целую её. — Так, отдайте мне немедленно мою дочь, — разворачиваюсь к матери, аккуратно забираю у неё спящую Софию.
Карина с «английской королевой» тут же окружают Эву, фотографируются, вовлекают в эту фотосессию и меня с ребёнком на руках. Начинаю нервничать, прикрывая лицо дочери. Нечего тут делиться моей девочкой с общественностью.
В машине уже едем мы с Эвой и дочерью. Мать с Кариной – во второй, с охраной.
— Чем так сладко пахнет? — оглядывается Эва.
— Ах да, забыл, — улыбаюсь. — Там полный багажник ирисов для тебя.
— Да? — оглядывается на багажник. — Греховцев, ты сошёл с ума. Зачем так много?
— Не знаю… зачем. Я был не в себе, всё как в тумане, — ухмыляюсь.
Эва тоже смеётся. А я снова опускаю глаза на Софию, которая спит у меня на руках. Наклоняюсь, вдыхаю её чистый запах, целую носик, лобик. И если многие полагают, что безграничное счастье – иметь любимую женщину и дочь, то они ошибаются. Это больно. Больно, оттого что ты уже не живёшь для себя, а всегда в лёгком напряжении и страхе за них. Но в этом и состоит смысл жизни.
  
Не питайте иллюзий. Я смягчился и стал сентиментальным только с Эвой и дочерью. На самом деле я уничтожил все угрозы моей женщине, стерев её мужа. И буду безжалостно уничтожать всех, кто посмеет покуситься на моё.