Не продавайся (СИ)

Майор скривился так, будто ему подменили нужный инструмент.
— А где Виолетта Аркадьевна?
— В отпуске. Я за неё, — спокойно ответила инспектор.
И тут же перевела взгляд с меня на наручники, потом на майора:
— Почему несовершеннолетний в наручниках?
Майор шевельнул своими усами-щёткой, буркнул что-то невнятное, но наручники снимать не стал. Потом прищурился, смерил Веронику раздражённой усмешкой, будто прикидывал, сколько в ней реального веса, и спросил:
  
— Вы понимаете, куда лезете, Вероника… — он сделал короткую паузу. — Викторовна?
Инспектор не стала играть в оскорблённую честь.
— Понимаю.
Майор криво усмехнулся и постучал ручкой по столу.
— Ну тогда начнём. — Он раскрыл папку и неторопливо пролистнул несколько листов. — У Дёмина приводы. Драки. Мелкая кража. Снова драка. Картина знакомая. Парень горячий, с дисциплиной не дружит, на замечания отвечает кулаками.
Он захлопнул папку, поднял на меня глаза и с нажимом добавил:
— А теперь ещё и благотворителя огорчил. Уважаемого человека.
На этом слове всё встало на место. Майор уже решил, кого здесь прикроют, а кого оформят. Я даже не шелохнулся. Просто запомнил.
Вероника тоже.
Инспектор чуть подняла глаза, коротко глянула на майора и что-то отметила у себя в папке.
— Хочешь — пойдёшь как за нападение. Хочешь — как за поджог. Хочешь — вообще как отморозок, который чуть всех не спалил. Бумаги я подберу.
Майор раскладывал варианты, как карты на стол. Не важно, что там потом рассыплется. На малолетку и этого хватало — закрыть вопрос быстро и удобно.
Заведующая рядом тяжело вздохнула, ещё сильнее скомкала платок.
— Борис Иванович… ну что-то же можно сделать?
Это был старый спектакль. Один давил, другая просила «по-человечески», а нужный человек в конце сам подписывал себе удобную вину, чтобы все спокойно выдохнули и разошлись.
Майор, не меняя лица, подвинул ко мне заранее подготовленный лист. Бумага скользнула по столу и легла на самый край. Рядом он положил ручку, подался вперёд и заговорил почти доверительно, будто между нами вдруг нарисовалось мужское понимание:
— Но мы же люди понимающие. Подпишешь чистосердечное — и не будем лепить из тебя законченного отморозка. Пойдёшь как дурак, который сгоряча натворил, а не как зачинщик.
Сказал он это мягче, чем всё до этого, и оттого фраза звучала ещё грязнее. Бумага лежала передо мной как готовая ловушка. Самое мерзкое в таких листах было даже не то, что в них врут, а то, что потом именно эта ложь и станет правдой для всех остальных.
Я медленно качнул головой и даже не посмотрел на бумагу.
— Я ничего подписывать не стану.
И тут же добавил, всё так же ровно:
— Какой ещё коктейль, товарищ милиционер? Бутылка, тряпка и понт. Я ж пугал, не жёг.
Я не оправдывался. Сбивал ему удобную формулировку. Заведующая рядом дёрнулась, вцепилась в платок и почти умоляюще зашептала:
— Валера, не дури… Подпиши и разойдёмся. Иначе тебя на малолетку отправят, и никому лучше не станет.
Зинаиде нужно было одно: чтобы всё рассосалось, пусть даже за мой счёт. Вероника до этого молчала, смотрела и запоминала, но тут вмешалась сразу:
— Отказ фиксируем. Давить на несовершеннолетнего не надо.
Сказала она это спокойно, и оттого майора перекосило сильнее. При свидетелях продавить чистосердечное уже не выходило.
Усатый гад бодаться не стал, но раздражение у него стало почти видимым. Майор быстро просчитал расклад и решил расчистить себе окно.
— Вы правы, Вероника Викторовна. А знаете что… — он постучал пальцами по столу. — Возьмите у дежурного журнал. Надо сверить время, когда его доставили.
Потом майор повернулся к заведующей:
— А вы напишите объяснение, как ваш воспитанник в это влез. Бумагу возьмёте тоже у дежурного.
Формально всё выглядело чисто. По факту он просто выпихивал их из кабинета, чтобы остаться со мной без лишних ушей. Вероника поднялась первой. Заведующая тоже встала, просверлила меня взглядом, и обе вышли. Дверь закрылась. В кабинете стало тише, но не легче. Вот теперь начиналось настоящее. Пока в комнате были свидетели, он давил по правилам. Теперь мог перейти на ту часть работы, которая в бумагах не живёт.
Майор выждал секунду, сбросил служебный тон и заговорил тихо:
— Ты, щенок, не понял, где сидишь. Я тебе сейчас жизнь одним листом сверну.
Он подался вперёд, навис над столом и с глухим ударом врезал кулаком по столешнице рядом с моей рукой. Ручка подпрыгнула.
— Либо ты сейчас это подписываешь, либо отсюда поедешь как зачинщик. На малолетке тебя быстро научат уму.
Наручники на моих руках только подчёркивали расклад: кабинет его, бумага его, слово пока тоже его. Металл уже впился в запястья так, что кожа ныла. Ошибись я сейчас на полслова — дальше меня бы уже не слушали.
— Подписывай, сучёныш, — проскрежетал он.
Я посмотрел на майора и чуть вскинул бровь.
— Не кричите, Борис Иванович. У вас и без этого на столе лишнего полно.
На секунду я и сам перегнул. Если бы он сейчас решил не считать, а просто врезать и оформить сверху всё, что хотел, разговор бы на этом и кончился.
Мент замер на полсекунды, не сразу поняв, о чём я. Потом будто невзначай подвинул папку, накрывая пакет с магарычом. Вот тут он и дрогнул впервые. Не сильно. Но достаточно, чтобы стало ясно: бить меня ему пока проще, чем объяснять чужой подарок у себя на столе.
Я продолжил, не давая ему снова поймать темп:
— Пакет от заведующей вы спрятали так себе. И Ахметова благотворителем назвали зря. Не похоже это на благотворительность. — Я кивнул на палёнку у графина. — А бутылку, по которой вы сейчас пытаетесь меня закрыть, если захотят, поднимут как вещдок. И тогда вопросы будут уже не только ко мне.
Лицо у него сразу стало менее уверенным. До него дошло быстро. После короткой паузы я перевёл разговор туда, где у него было слабое место: не в совесть, а в выгоду.
— Я не жду, что вы вдруг станете честным. Я говорю о том, что вам сейчас выгоднее. Иванов привёз в детдом палёнку. К несовершеннолетним. При свидетелях. Вон ту.
Я снова кивнул на бутылку у подоконника.
— И это только то, что у вас уже под носом, — продолжил я. — А если копнуть, вылезет не благотворитель, а вербовщик.
Майор молчал. Тишина была рабочая.
Такие кабинеты за тридцать лет не меняются: сначала давят бумажкой, потом остаются без свидетелей и предлагают «по-хорошему». Я ждал именно этого.
— И Ахметов — плохой выбор для прикрытия. Слишком шумный. Краем уха слышал: у Ахметова уже трётся что-то мутное с Игнатовым. Для этого он и подбирает себе бойцов. А я думаю, вам не захочется переходить дорогу Игнатову.
Этого было достаточно. Разжёвывать я не собирался. Умному хватит, а дурак мне здесь не нужен.
Потом я подвёл черту:
— У вас сейчас два варианта, Борис Иванович. Либо вы оформляете Ахметова как положено. Либо дальше у вас начнётся очень весёлая жизнь.
Это ещё не была победа. Кабинет всё ещё оставался его. Но быстро продавить меня уже не выходило. Ахметов на глазах превращался из удобного прикрытия в проблему.
После паузы майор взял со стола сигарету, но не закурил, а просто перекатывал её в пальцах. Я тоже молчал. Оставалось понять, куда его понесёт дальше.
В дверь постучали. Майор мгновенно вернул на лицо служебное выражение, будто только что не обещал мне сломать жизнь:
— Войдите.
Сначала вошла Вероника, следом — заведующая. Вероника положила на стол журнал, но руку с него убрала не сразу. На секунду задержала на мне взгляд — короткий, внимательный, уже совсем не такой, как в начале. Похоже, до неё дошло, что происходит. Она ещё ничего не сказала, но перестала смотреть на меня как на обычного малолетнего драчуна. Подписи на документе инспектор не увидела.
  
— Отказ от объяснений зафиксируйте… — заговорил майор, на ходу подбирая новую линию. — По несовершеннолетним… сейчас я их отпущу…