Кларисса Оукс (ЛП)

– Вздор. Вспомни Луизу Уоган.
Он покосился в сторону, будто увидел там Луизу, и вернулся к своей ярости.
– Бордель, – кричал он. – В следующий раз вся нижняя палуба будет заполнена непотребными бабами из Портсмута, или шлюха будет в каждой второй каюте! Дисциплина летит к чертям! Содом и Гоморра!
– Дорогой Джек, — сказал Стивен. – Если бы я не знал, что со мной говорит твоя печень, а не твоя голова или, упаси Боже, сердце, твой праведный гнев и серьёзность меня бы опечалили. И вообще, не тебе бросать в него камни, постыдись. Как ты сам когда-то поведал мне давным-давно, на море истории пересказываются бесконечно, как эхо, и всем на корабле прекрасно известно, что, когда тебе было лет примерно как Оуксу, тебя разжаловали и отправили на нижнюю палубу за то, что ты спрятал девчонку в той же самой части корабля. Неужели ты не видишь, что твоё нынешнее стремление быть святее Папы нелепо и крайне грубо?
  
– Ты можешь говорить, что хочешь, но я высажу их обоих на острове Норфолк.
– Ты не мог бы спустить штаны и наклониться, опершись на рундук? – попросил Стивен, прыснув клизмой в открытое кормовое окно.
Позже, будучи на позиции морального превосходства во всех смыслах, Стивен продолжил:
– Больше всего во всей этой истории меня удивляет то, как ошибочно ты истолковал чужой образ мыслей, но как хирург, я во многих отношениях ближе к команде, чем ты. Мне кажется, ты не понимаешь в достаточной мере разницу между военным кораблём и приватиром. Это гораздо более демократичное сообщество по характеру чувств и эмоций, поэтому необходимо согласие. Что бы ни гласил закон, ты являешься капитаном «Сюрприза» – капера «Сюрприз» – потому, что люди тебя уважают. Должность тут ни при чём: твой авторитет всецело зависит от их уважения и восхищения. Если ты прикажешь им оставить безусого юнца и девчушку на практически не обитаемом острове, в то время как я и Падин останемся на борту, ты потеряешь и то, и другое. Многие на борту поддерживают тебя и будут считать своим капитаном, прав ты или неправ, но морской пехоты у тебя нет, так что не думаю, что твои сторонники окажутся в большинстве в этом сообществе, с его преувеличенными понятиями о правде и справедливости. Можешь надеть бриджи.
– Будь ты проклят, Стивен Мэтьюрин.
– Сам иди к чёрту, Джек Обри. Проглоти эту микстуру за полчаса до отхода ко сну. Пилюли принимай только в случае бессонницы, но я сомневаюсь, что они понадобятся.
  
Глава вторая
 
 Как большинство медиков, Стивен Мэтьюрин видел последствия зависимости, всепоглощающего серьёзного пристрастия к алкоголю и опиуму, и, как и многие люди его профессии, по собственному опыту знал, какую безмерную силу обретает влечение к наркотику, и каким сверхъестественно изворотливым и изобретательным на оправдания может сделать человека абстиненция. Так что он с большой неохотой положил в свой сундук с лекарствами маленький оплетённый квадратный флакон с лауданумом (увы, опиумом в виде спиртовой настойки). Когда-то лауданум поставляли на борт большими бутылями, и злоупотребление им в условиях нервного напряжения чуть не обернулось катастрофой для него и для Падина. Сейчас Стивен был вполне уверен в себе, но не в Падине, поэтому этот сосуд, который он тщательно маскировал и иногда наливал туда рвотное, хранился в металлическом ящике подальше от обычных лекарств. Какое-то количество этого средства должно быть на борту, потому что в некоторых случаях только оно может дать облегчение, и квадратный флакон был минимально приемлемого размера, который Стивену позволяла его врачебная совесть.
– Разве не удивительно, – говорил он Мартину, поворачивая ключ в замке того самого железного ящика. – Прекрасно зная, что из соображений приличия нельзя злоупотреблять доверием друзей, мы без малейшего колебания это делаем, если речь идёт о медицине. Мы даем пациентам микстуры, пилюли и болюсы с ярко выраженным запахом и цветом, которые на самом деле не оказывают никакого воздействия, в надежде на их веру в то, что после принятия лекарства они должны почувствовать себя лучше – и вы не раз видели, что эта вера имеет бесценный реальный эффект. В данном случае я применил необычайно мощную дозу в пятьсот тридцать капель, добавив вонючую камедь и немного мускуса и умолчав о составе, потому что пациент и слышать не хочет об опиуме. В то же время, чтобы справиться с первичным возбуждением, которое обычно вызывают наркотики у тех, кто к ним непривычен, я дал ему четыре пилюли из нашего обычного мела, окрашенного в розовый, на случай бессонницы. Пациент, успокоенный мыслями об этом средстве, проведёт последующие минут десять или около того в безмятежных размышлениях, игнорируя лёгкое возбуждение, а затем погрузится в забытьё, подобно семи эфесским отрокам, или даже глубже. Тешу себя мыслью, что это глубокое умиротворение, отсутствие какого-либо раздражения и недовольства, позволит органам свободно функционировать, реагируя на желчегонное, уничтожая зловредные гуморы и восстанавливая исходное равновесие.
Однако эфесских отроков не приучали с юности вставать по корабельному колоколу. На втором ударе склянок утренней вахты Джек Обри выскочил из койки, когда корабль качнуло под ветер, и в полубессознательном состоянии, почти ничего не видя, заковылял к кетенс-помпе на правом борту, где собирались матросы. Занял своё место, возвышаясь в сумерках; тёплый воздух вздувал его ночную рубаху. Пожелал доброго утра своим едва различимым в темноте соседям, поплевал на руки и крикнул «Давай!».
Эта ужасная практика началась уже давно, гораздо южнее тропика Козерога, настолько давно, что люди уже воспринимали её не как повод для недовольства, а как нечто само собой разумеющееся, неизбежное и, вероятно, такое же необходимое, как сушёный горох – за это время руки Джека огрубели, как у матросов. У Стивена они стали бы столь же жёсткими и шершавыми, так как он невольно инициировал этот процесс и считал себя буквально обязанным вставать и страдать со всеми, что и делал; да так, что чуть не угробил себя, пока капитан не объяснил ему мягко, что руки хирурга должны быть нежными, как у леди, для того чтобы он мог ампутировать ногу как мастер своего дела, а не как ученик мясника.
– Давай, – крикнул Джек, и вода хлынула из желобов, выстреливая за борт. Снова и снова, мощным потоком, так что через полчаса с Джека уже буквально лился пот на палубу, но его разум постепенно обретал ясность после морока от Стивеновой дозы. Он восстановил в памяти вчерашние события, но уже без каких-либо эмоций. Краем глаза заметил, как начали драить палубу – последовательно сначала водой, потом песком, камнями и, наконец, швабрами, постепенно продвигаясь к корме. «Какие-то ретивые идиоты, наверное, оставили впускной клапан в трюме открытым на полвахты», – пространно высказался он и начал считать обороты рукояти.
Джек почти дошёл до четырехсот, когда, наконец, кто-то крикнул: «Забирает воздух»!
Они отошли от рукояток помпы и кивнули друг другу, тяжело дыша.
– Вода была чистая и прозрачная, как в Хобсоновском водоводе, – заметил кто-то рядом.
– Именно так, — произнёс Джек и огляделся.
Сюрприз шёл тем же галсом, но под одними марселями, медленно приближаясь к острову Норфолк, так что на подъёме был уже виден берег и контуры огромных деревьев вдоль холмов, темневших на фоне неба – как всегда чистого, за исключением гряды облаков прямо за кормой. Синева над головой неуловимо светлела к востоку; антипассат нёс отдельные высокие облака на юго-восток – гораздо быстрее, чем его напарник внизу. Здесь, у поверхности воды, ветер остался почти таким же, как прежде; а вот волнение, пожалуй, усилилось.
  
– Доброе утро, мистер Уэст, – поздоровался Джек, изучая курсовую доску. – Есть акулы поблизости?
Он вернул доску, узнав из неё ровно то, что и ожидал, и бросил свою пропотевшую рубаху на поручень.
– Доброе утро, сэр. Я не видел ни одной. Эй, на баке, есть акулы поблизости?