Море винного цвета (ЛП)
- Что касается росы, - сказал Видаль через некоторое время, - можете спросить мистера Дютура. Вот уж учёный джентльмен! Не в физике, конечно, но больше по философской и нравственной части; хотя, как я понимаю, у него много друзей в Париже, которые проводят опыты с электрическим флюидом, газовыми шарами, весом воздуха - в таком роде - и, возможно, роса там тоже где-то рядом. Но какое удовольствие слушать, когда он говорит о добродетельной политике! Права человека, братство, знаете ли, и равенство! Он многие часы просвещал нас своими рассуждениями, даже можно сказать, ораторствовал, по поводу справедливой республики. Вот та колония, что он задумал - никаких привилегий, никакого угнетения; никаких денег, никакой жадности; всё общее, как за столом у добрых товарищей; никаких законов, никаких юристов; глас народа - единственный закон, и он же единственный суд; каждый может поклоняться Всевышнему так, как считает нужным; никакого соперничества, никакого принуждения, полная свобода.
- Похоже на рай на земле.
- Так говорят многие из наших. А некоторые заявляют, что не стали бы так стремиться помешать мистеру Дютуру, если бы знали, что он задумал; возможно, даже присоединились бы к нему.
- А они не думали о том, что он грабил наши китобойные и торговые суда и помогал Калахуа в его войне с Пуолани?
- О, что касается каперства, то это всё его шкипер-янки, и к нему они, конечно, никогда бы не примкнули - не пошли бы против своих соотечественников, а вот для иностранца такое вполне естественно во время войны. Нет; им понравилась именно эта колония, с её миром и равенством, достойной жизнью без работы до изнеможения и старостью, за которую не надо переживать.
- Мир и равенство, Боже мой, - сказал Стивен.
- Вы качаете головой, сэр, и осмелюсь предположить, что думаете о той войне. Тут случилось прискорбное недопонимание, но мистер Дютур всё разъяснил. Обе стороны с самого начала рвались в бой, и как только Калахуа нанял этих французских негодяев с Сандвичевых островов с мушкетами, его уже было не удержать. Они не имели никакого отношения к поселенцам мистера Дютура. Нет. Мистер Д. собирался приплыть, продемонстрировать свою силу и встать между ними, а затем основать колонию и склонить и тех и других на свою сторону примером и убеждением. Что же касается убеждения...! Если бы вы его послушали, то сразу бы удостоверились: у него замечательный дар, он прямо-таки елей льёт, даже на чужом языке. Наши люди очень высокого мнения о нём.
- Он, безусловно, говорит по-английски на удивление хорошо.
- Не только это, сэр. Он замечательно добр к своим бывшим подчинённым. Вы знаете, как он сидел с ними ночи подряд в лазарете, пока их не вылечили или не отправили за борт. И хотя шкипер «Франклина» и его помощники были теми ещё шкуродёрами, те люди, что сейчас с нами, говорят, что мистер Д. всегда вступался за них, чтобы защитить - не хотел, чтобы их пороли.
В эту минуту, как раз перед восемью склянками, на палубу вышел сонный, зевающий Грейнджер, чтобы сменить своего товарища; и вахтенные правого борта, большинство из которых спали на шкафуте, начали шевелиться; корабль подал признаки жизни.
- Три узла, сэр, с вашего позволения, - доложил молодой Уэделл, теперь исполняющий обязанности мичмана. И под привычные свистки дудок, приказы, звуки торопливой смены вахты - в четыре часа утра довольно приглушённые - Стивен ускользнул в свою каюту. В доверчивости книппердоллингов есть нечто странно-умилительное - святая простота, размышлял он, растянувшись в койке с заложенными за голову руками; и с улыбкой на лице он заснул.
Спать пришлось недолго. Вскоре вызвали вневахтенных, и они присоединились к вахте в ежедневном ритуале уборки палуб, окатывания их потоками морской воды, надраивания кусками песчаника, протирки швабрами и просушки под восходящим солнцем. Были закалённые моряки, которым всё это не мешало спать - среди них Джек Обри, чей храп был до сих пор слышен - но Стивен к таковым не относился. Впрочем, в этот раз пробуждение не вызвало у него недовольства или раздражения, и он спокойно лежал, думая о множестве приятных вещей. Ему вспомнилась Кларисса: в ней тоже было что-то от этой простоты, несмотря на невообразимо тяжёлую жизнь.
- Ты не спишь? - хриплым шёпотом спросил Джек Обри через щель в двери.
- Ничуть, - ответил Стивен. - И плавать тоже не хочу; но выпью с тобой кофе, когда ты вернёшься на корабль. «Бесшумен как зверь», - продолжил он про себя. - «Ни разу не слышал, как он покидает постель». Это было правдой. Джек весил изрядно, но отличался на удивление лёгкой поступью.
После столь замечательно бодрого начала дня доктор Мэтьюрин отправился на утренний обход рано, что было редкостью для человека с таким смутным представлением о времени. Эти обходы не имели большого смысла с чисто хирургической точки зрения, но у Стивена ещё оставались некоторые упорные случаи гонореи и сифилиса. В долгих и спокойных переходах именно они наряду с цингой составляли ежедневные заботы врача; но в то время как Стивен ещё мог заставить моряков пить лимонный сок в составе грога, тем самым избегая цинги, никакая сила на земле не могла помешать им устремляться в публичные дома, едва сойдя на берег. Такие случаи он лечил каломелью и гваяком, и обычно лекарства готовил Мартин. Стивен был недоволен прогрессом двух своих пациентов и уже решил применить к ним гораздо более радикальное лечение по венскому методу, как вдруг увидел на палубе жука как раз со своей стороны полуоткрытой двери - жёлтого жука, ясно видимого в свете фонаря аптечной каюты. Жук-дровосек, разумеется, но какой? Живой, во всяком случае. Он опустился на четвереньки и бесшумно пополз к жуку; завернув его в носовой платок, поднял глаза. Дверь теперь оказалась прямо перед ним, и вся аптека была освещена, ясно видима и как будто пребывала в другом мире; там находился Мартин, он сосредоточенно смешал последнюю из череды микстур и на глазах у Стивена поднял стакан и выпил его содержимое.
Стивен поднялся на ноги и кашлянул. Мартин резко повернулся.
- Доброе утро, сэр, - произнёс он, поспешно пряча стакан под фартуком. Приветствие было вежливым, но механическим, без непроизвольной улыбки. Мартин явно не забыл вчерашнюю размолвку и, казалось, был задет тем, что его не взяли на «Франклин», а также ожидал реакции Стивена на свои оскорбительные замечания. Стивен и в самом деле был человеком с тяжёлым характером, о чём Мартин знал; его даже можно было назвать мстительным, он нелегко прощал обиды. Но помимо этого Мартин как будто только что избежал опасности быть уличённым в поступке, который очень хотел скрыть, и это придавало его поведению лёгкий оттенок какой-то нарочитой враждебности.
Вошёл Падин и, призвав Божье благословение на джентльменов, с некоторым трудом объявил, что лазарет готов к обходу. Врачи переходили от койки к койке, Стивен спрашивал каждого о самочувствии, проверял пульс и осматривал больные места; каждый случай он кратко обсуждал со своим помощником на латыни, и Мартин записывал наблюдения в книгу; как только книга закрывалась, Падин выдавал каждому моряку его микстуру и пилюли.
Закончив обход, они вернулись в аптеку, и пока Падин мыл стаканы, Стивен сказал:
- Я не удовлетворён состоянием Гранта и Макдаффа, и собираюсь на следующей неделе назначить им венское лечение.
- Я читал о нём у авторитетных авторов, но не припоминаю у них разъяснения, на чём оно основано.
- Это murias hydrargi corrosivus [14].
- Флакон рядом с миррой? Ни разу не видел, чтобы его использовали.
- Совершенно верно. Я приберегаю его для самых упорных случаев: есть очень серьёзные недостатки... Ну, Падин, что не так?
Заикание Падина, и без того сильное, усугубилось от волнения, но постепенно выяснилось, что час назад, даже меньше часа, в шкафу было десять стаканов, все чистые и блестящие; теперь же их только девять. Он поднял растопыренные ладони с одним загнутым пальцем и повторил: «Девять».