Море винного цвета (ЛП)
- Опять овцы, - проворчал Эдуардо. Ниже по ручью, далеко справа, находилась индейская деревня, но он повернул налево, с некоторым беспокойством заметив Стивену, что хотя склон на другой стороне и кажется высоким, в действительности он не особенно крут и не настолько далёк, что ферма с ламами как раз на его вершине - на самом деле низковато для лам - и по этой тропе они доберутся туда быстрее всего.
Они и впрямь добрались, но только Стивену пришлось расплачиваться за это сильной одышкой; ему также потребовалось предельно сосредоточиться, ведя лошадь по крутой тропе из сланца, стараясь не отставать от упругого шага Эдуардо и неизбежно пропуская мимо ушей его пояснения по поводу некоторых мелких птиц, растений и ящериц. Жуки пересекали тропу, но их никто не собирал и не изучал. По ходу подъёма восточный склон прикрывал их от ветра; они слышали его шум высоко над головой, но ощущали разве что лёгкие случайные завихрения; в неподвижном разрежённом чистом воздухе палило солнце. Всякий раз, когда Эдуардо обнаруживал, что опережает Стивена больше, чем на несколько ярдов, он останавливался, чтобы откашляться или высморкаться; впервые Стивен увидел, как уважение к его возрасту заставило молодого человека сбавить темп. Он взял ещё один шарик коки, наклонил голову и посмотрел на свои ноги. Хотя всё, что он сказал Гайонгосу, было вполне обоснованно, чёртов Дютур пробился в мысли Стивена, куда-то в подсознание, вызвав упорную безотчётную тревогу. Физические нагрузки помогали бороться с ней; листья коки оказывали своё обычное магическое действие; но лишь когда Стивена ударил сильный порыв ветра, он осознал, что находится наверху, и тревога уступила место живому интересу к настоящему.
- Вот мы и на месте, - воскликнул Эдуардо. Действительно, то самое место: массивные каменные постройки на очередном высоком плато, загоны для скота, далёкие стада, индейская девушка верхом на ламе - она спрыгнула и подбежала, чтобы поцеловать колено Эдуардо.
Стивена отвели в солидный амбар, усадили на вязанку хвороста, покрытую травой, напоминающей подмаренник, и вручили калебасу мате с серебряной трубочкой. Индейцы были исключительно вежливы и услужливы, но не улыбались ему; так же, как не улыбались все те немногие индейцы, которых ему доводилось встречать: по всем признакам - угрюмый народ, необщительный и довольно замкнутый. Поэтому Стивен с некоторым удивлением наблюдал их радость от присутствия Эдуардо, оживление и даже, несмотря на всю глубокую почтительность - смех, которого он никогда раньше не слышал. Эдуардо говорил с ними только на кечуа, которым владел свободно: он заранее извинился перед Стивеном, сказав, что большинство из них не знает испанского, а некоторые из тех, кто знает, предпочитают это скрывать.
Однако теперь, повернувшись к Стивену, он заговорил по-испански:
- Сеньор, позвольте мне показать вам гуанако там в поле. Он дикий предок ламы, как вы помните, но этот был пойман молодым, и теперь совсем ручной.
- Прекрасное животное, - сказал Стивен, глядя на стройное, грациозное создание палевого цвета с белым брюхом, которое вытягивало вверх длинную шею и совершенно бесстрашно встретило его взгляд. - Примерно двенадцать ладоней, полагаю.
- Ровно двенадцать, сеньор. А вот по тропинке поднимается наша лучшая лама: её имя на языке кечуа означает «чистый снег».
- Это животное ещё прекраснее, - произнёс Стивен, поворачиваясь, чтобы посмотреть, как лама в сопровождении индейского мальчика переступает по тропинке, изящно покачивая головой из стороны в сторону. Он едва успел сосредоточить своё внимание на ламе, прикидывая её рост и вес, как гуанако, подобравшись, прыгнул вперёд, согнув передние ноги в коленях, и ударил ими Стивена чуть ниже лопаток, отчего тот полетел ничком на землю. Среди общих криков, пока Стивена поднимали и отряхивали, а гуанако уводили за уши, лама стояла неподвижно, всем видом выражая презрение.
- Матерь Божья, - воскликнул Эдуардо. - Простите, мне так стыдно.
- Это ничего, совсем ничего, - возразил Стивен. - Несерьёзное падение на траву, не более. Давайте спросим ламу, как она себя чувствует.
Лама стояла неподвижно, пока они приближались, глядя на Стивена почти таким же взглядом, как и гуанако, а когда тот оказался в пределах досягаемости, плюнула ему в лицо. Прицел был точным, а слюна необычайно обильной.
Снова крики и кутерьма, но действительно глубоко огорчённым казался только Эдуардо, а Стивен, пока его отмывали и вытирали, заметил в отдалении двух индейских детей, которых буквально скрючило от хохота.
- Что тут скажешь? - сокрушался Эдуардо. - Я в отчаянии, просто в отчаянии. Они действительно иногда поступают так с теми, кто их дразнит, но иногда и с белыми людьми, даже если те такого не делают. Мне следовало подумать об этом... но после того, как мы какое-то время пообщались, я забыл про цвет вашей кожи.
- Могу ли я попросить немного мате? - сказал Стивен. - Нет напитка лучше, чтобы освежиться.
- Сейчас, сию минуту, - воскликнул Эдуардо и, вернувшись с калебасой, продолжил:
- Сразу за той маленькой острой вершиной мы держим альпак. Оттуда иногда можно увидеть несколько викуний, а также довольно часто - маленькую скальную птичку, которую мы называем пито; это не очень-то и далеко, и я надеялся отвести вас туда, но теперь, боюсь, уже слишком поздно. И вам, наверное, уже надоели ламы и им подобные.
- Вовсе нет, совсем нет, - возразил Стивен. - Но мне и в самом деле не следует задерживаться с возвращением в монастырь.
На обратном пути Эдуардо по мере спуска всё больше замыкался; его настроение понижалось вместе с шедшей под уклон тропой, и когда они отдыхали среди следов ещё одного гигантского камнепада, вызванного недавним землетрясением - расколотых валунов, почти не успевших обрасти лишайниками - Стивен, чтобы отвлечь его, заговорил:
- Мне было приятно видеть твоих соплеменников такими счастливыми и весёлыми. Я составил ложное представление о них на основе своего незначительного опыта в Лиме и её окрестностях, сочтя их прямо-таки мрачными.
- Людям, у которых отняли их древние законы и обычаи, чей язык и историю ни в грош не ставят, и чьи храмы были разграблены и разрушены, есть от чего помрачнеть, - ответил Эдуардо, но потом спохватился:
- Я не говорю, что в Перу дела обстоят именно так; и было бы величайшей ересью отрицать блага истинной веры; я лишь хочу сказать, что так считают некоторые из наиболее упрямых индейцев, которые, возможно, тайно практикуют прежние жертвоприношения; и - умоляю, не двигайтесь, - проговорил он тихо и настойчиво, кивком указав на противоположную сторону долины, туда, где к ручью спускались террасы и поля. Напротив горы кружила стая кондоров, поднимаясь не слишком высоко; и пока Стивен наблюдал, трое из них уселись на скалах неподалёку.
- Если вы наведёте подзорную трубу на край ячменного поля, посередине склона, - прошептал Эдуардо, - то увидите ту самую заблудшую овцу, ха-ха.
Стивен пристроил трубу в щели между двумя камнями, сфокусировал её на краю поля и опустил ниже к белому пятну: но оно оказалось почти полностью скрыто под рыжевато-коричневой пумой, неспешно поедающей овцу.
- Так часто бывает, - едва слышно продолжал Эдуардо. - Кондоры прилетают вскоре после того, как пума убьёт добычу - они, по-видимому, наблюдают за ней, пока она идёт своей дорогой - и ждут, пока она насытится. Затем пума удаляется в укрытие, и они спускаются; но она их терпеть не может, так что выбегает; они взлетают, она съедает ещё немного, уходит, и они возвращаются. Вот, смотрите. Она уже уходит.
- Наши стервятники более осмотрительны, - заметил Стивен. - Они могут ждать часами, тогда как эти прилетают сразу же. Господи, как они едят! Я не хотел бы пропустить такое ни за что на свете. Спасибо тебе, мой дорогой Эдуардо, что показал мне пуму, этого благородного зверя.
По дороге они обсуждали всё происшедшее в мельчайших подробностях - точный угол раскрытия первостепенных маховых перьев кондоров, когда те усаживались на скалу, движение их хвостов, недовольную морду пумы, когда она вернулась в третий раз и обнаружила лишь груду самых крупных костей. Наговорившись до хрипоты - ветер хотя и стихал, но был ещё сильным, и его приходилось перекрикивать - они за разумное время добрались до монастыря. Здесь они поужинали с многочисленной компанией в главной трапезной, и Стивен удалился в свою келью сразу после прочтения молитвы. Съел он немного, выпил и того меньше, и теперь (ещё одно обычное последствие употребления коки) лежал без сна, но не расстраивался по этому поводу; мысленно перебирая события прошедшего дня, он сожалел о несвоевременном, хотя, несомненно, не имеющем никакого значения появлении Дютура, но с удовольствием вспоминал всё остальное. В то же время он прислушивался к пению монахов. Эта бенедиктинская обитель отличалась необычайной строгостью, здесь утреню отделяли от хвалений; первая шла с полуночи и продолжалась очень долго, поскольку включала полную ночную службу, чтения и Te Deum [32]; а вторые начинали с таким расчётом, чтобы средний псалом совпал с восходом солнца.