Море винного цвета (ЛП)
- Всецело одобряю, - отозвался Мэтьюрин. Ему становилось всё более очевидно, что душа Эдуардо полна благочестия, далёкого от христианства в его обычном понимании. Кроме того, он был очень привязан к молодому человеку; и ему ещё не проходилось видеть его таким взволнованным, даже после получения известий из Куско.
Сидя на берегу, они наблюдали за пролетающими птицами, разглядывали тех, кто был далеко, в подзорные трубы, и сравнивали результаты наблюдений; разговор шёл о том, что животные замечательно предчувствуют приближение каких-то зловещих перемен - землетрясений, извержений, затмений (даже лунных, как некоторые летучие мыши) - как вдруг стая гусей уачуа полетела в их сторону с необыкновенной быстротой и пронеслась прямо над головами, так сильно хлопая крыльями, что на мгновение заглушила все слова. Гуси все вместе сделали круг, вернулись на той же высоте и скорости, поднялись повыше и затем бросились вниз, всколыхнув гладь озера и далеко расплёскивая воду; затем уселись тесной группой, вытянув шеи вверх; а высоко над ними, беспрерывно крича, кружили озёрные чайки.
Прошла ещё минута, и чудовищный грохот, нечто среднее между мощным громовым раскатом и бортовым залпом, заставил обоих мужчин вскочить и обернуться. Они раздвинули высокие заросли и увидели снег, устремившийся двумя потоками длиной в милю и больше с вершин по обе стороны перевала; затем горы и сам перевал исчезли в белом хаосе.
- Это вряд ли надолго, - крикнул Эдуардо, хватая ружьё. Он поспешил через заросли к тому месту, где они оставили ламу; Стивен последовал за ним. Действительно, в течение нескольких минут казалось, что стихия ограничится одним ударом; но пока Эдуардо навьючивал ламу, Стивен взглянул на поверхность воды. Она теперь почти опустела, а вдоль всего берега сквозь тростник пробирались птицы.
Привычной индейской короткой рысью Эдуардо и лама направились по снежной пороше к снеговой линии и перевалу. От светового дня оставалось ещё достаточно, чтобы преодолеть его даже умеренным шагом.
Гром ударил снова, тройной раскат повторился несколько раз, и сначала ветер, а затем снег поглотили их. Стивен весил немного; его сначала толкнуло вперёд, затем резко назад, а затем подхватило и швырнуло на камень. Некоторое время он ничего не видел и присел, прикрыв лицо, чтобы не вдыхать летящую снежную пыль. Эдуардо, который вместе с ламой бросился на землю при первом порыве ветра, нашёл его, обвязал верёвкой вокруг талии и попросил держаться и продолжать путь ради Бога - Эдуардо прекрасно знает тропу - они доберутся до снеговой линии и пойдут дальше, пригнувшись - там будет гораздо легче - столько снега уже не будет, а с вершины перевала его сдует ветром.
Но вышло иначе. Когда наконец они, задыхаясь, медленно пробились сквозь ревущий порывистый ветер в сгущающейся темноте, то обнаружили, что до сих пор находились на относительно прикрытом участке с подветренной стороны самого верхнего хребта, и что на самом перевале ветер не только бушует в полную силу, но вдобавок ускоряется ещё сильнее, протискиваясь меж двух сходящихся гор. Пространство между ними представляло собой стремительно летящий вниз белый вихрь, который нёс всё больше и больше колючей ледяной крупы с отдалённых снежных полей. Пройти там было невозможно. В какой-то забытый или незамеченный ими момент солнце исчезло в белом мареве, но по милости Божьей четырёхдневная луна, изредка проблёскивающая сквозь разрывы в снежных клубах, помогла Эдуардо достичь расщелины в скале. В ней можно было укрыться хотя бы от непосредственного натиска ветра, если уж не от его оглушительного шума, и в некоторой степени от быстро нарастающего смертельного холода.
Расщелина имела форму треугольника, с внешнего края заполненного мелким снегом. Эдуардо пинком выбил его наружу, где он мгновенно исчез в вихре, втолкнул Стивена в дальний узкий конец, последовал за ним, втащив за собой ламу, которая улеглась на оставшемся снегу, и присел между ними. Лама попыталась протиснуться дальше, но не смогла; после некоторой борьбы Эдуардо удалось связать ей одну согнутую ногу, и бедное животное сдалось, опустило свою длинную шею и положило голову на колено Стивена.
Постепенно придя в себя после страшного напряжения последней сотни ярдов, и когда слух мало-помалу привык к сумбурной разноголосице ветра, невероятно громкой, забивающей своим рёвом всё вокруг, они обменялись несколькими словами. Эдуардо извинился за то, что втянул дона Эстебана в подобное - ему следовало знать - были признаки - Типи сказал, что день прóклятый, неудачный - но такие ветры стихают с полуночными звёздами или, в крайнем случае, с восходом. Не желает ли доктор шарик листьев коки?
Стивен был едва жив от лихорадочного сердцебиения, невозможности дышать на такой высоте и физического истощения, так что почти забыл про свой кисет; и в настоящий момент ему не хватало ни телесных, ни душевных сил, чтобы нащупывать его под одеждой. Он с благодарностью согласился и неловко протянул руку за предложенной порцией поверх шеи ламы.
Не прошло и пяти минут, как крайняя, почти смертельная усталость отступила. Через десять минут он уже оказался вполне способен достать свой собственный запас листьев и золы и принять чуть более удобную позу, насколько позволяло пространство. Он также ощущал некое благодатное тепло от головы ламы; но помимо всего этого, в его душе уже водворялись спокойствие и чувство отрыва от времени и сиюминутных обстоятельств.
Они немного поговорили, или точнее покричали друг другу, о желательности большого снежного сугроба у входа. Однако из-за неуклонно усиливающегося холода кричать становилось всё труднее, и оба погрузились в задумчивое молчание, плотнее закутываясь в одежду, особенно стараясь прикрыть уши, носы, пальцы. То, что можно было назвать временем или, по крайней мере, чередой каких-то периодов, неуклонно продолжало свой ход. О сне в подобной обстановке не было и речи, даже без воздействия листьев коки - гораздо более сильного, чем любой известный человеку кофе, особенно в нынешних больших и постоянно повторяющихся дозах.
Однако в какой-то неопределённый момент бодрствующий разум Стивена отчётливо уловил глубоко за пазухой мелодичный звон часов, пробивших пять, а затем половину. «Неужели это возможно?» - подумал он и, нашарив часы под одеждой, нажал на репетир. Часы снова отбили пять, а затем более высоким тоном - половину; в ту же минуту Стивен осознал, что ветер прекратился; что голова и шея ламы холодны, а само животное уже окоченело; что Эдуардо глубоко дышит; что его собственная нога, уже много часов не прикрытая пончо, полностью утратила чувствительность; и что в устье расщелины, теперь почти полностью засыпанное свежим снегом, сверху тонкой полоской проникает свет.
- Эдуардо, - позвал он, когда переварил всё это и разложил в голове по порядку. - Эдуардо, Бог и Дева Мария с тобой: рассвело, и холод слабеет.
Эдуардо проснулся сразу и с прояснившимся умом. Он благословил Бога, собрался с силами, протиснулся мимо мёртвой ламы, отбросил рыхлый снег и воскликнул:
- Перевал теперь совершенно чист, и там спускается Тупек и с ним ещё двое.
Он оттащил бедное животное. Свет залил всё вокруг, и Стивен взглянул на свою пострадавшую ногу.
- Эдуардо, дорогой, - нерешительно заговорил он после тщательного осмотра. - С прискорбием сообщаю, что моя нога сильно обморожена. Если повезёт, я потеряю лишь несколько пальцев; но даже в этом случае смогу передвигаться только ползком. Пожалуйста, подай мне горсть снега.
Он стал растирать бледную ногу и зловеще посиневшую ступню снегом; Эдуардо кивнул.
- Но, - сказал он, - прошу вас, не принимайте это близко к сердцу. На пуне многие из нас теряли пальцы без особого вреда; а что касается дороги до Арики, то вообще не беспокойтесь. У вас будет перуанское кресло. Я пошлю сообщить в деревню, и вы будете путешествовать, как сам Инка Пачакутек, пересечёте мост, холмы и долины в перуанском кресле.