Тайна мистера Сильвестра
В тоне, которым были произнесены эти слова, было столько горечи, что Мандевиль не обратил внимания на недоверчивое выражение лица дяди.
– Должно быть, так, – ответил он с какой-то наивностью, которая так хорошо подходила и его лицу, и обращению, – в противном случае я не был бы здесь. Еще три недели тому назад я был доволен моей жизнью, но теперь желаю только одного – заняться таким делом, которое максимум через три года сделает меня завидным женихом для каждой женщины на свете.
– Стало быть, женщина, которая внушила тебе эту сильную привязанность, выше тебя по общественному положению?
– Да, сэр, или, по крайней мере, считается такой, что в принципе одно и то же.
– Бёртрем, я прожил дольше тебя и знаю хорошо общественные домашние устои и говорю тебе, что ни одна женщина не стоит такой жертвы, какую намереваешься принести ты, ни одна из женщин ныне живущих, должен я сказать; наши матери были другие. Уже одно то обстоятельство, что эта девушка, о которой ты говоришь, вынуждает тебя изменить всю твою жизнь, отказавшись от карьеры пианиста, для того чтобы получить ее руку, должно бы достаточно доказать тебе…
Он вдруг замолчал, остановленный поднятой рукой молодого человека.
– Ты хочешь сказать, что я не прав?
– Не она вынуждает сделать меня этот шаг. Посмотрите на эти лилии, – и он указал на цветы, стоявшие в вазе возле него, – они не знают проблем людей, жизнь которых украшают. Так и моя возлюбленная. Я не встречал более чистой и простодушной девушки, которой я посвятил все лучшие и благороднейшие чувства моего сердца. Это ее отец.
– Ах ее отец!
– Да, сэр, – продолжал молодой человек, – все более удивляясь тону дяди. – Он имеет право ожидать и богатства, и положения от своего зятя. Но я вижу, что должен рассказать вам мою историю, сэр. Она не совсем обыкновенна, и я не имел намерения говорить о ней, но, если моим рассказом я могу приобрести ваше сочувствие к чистой и благородной страсти, я буду думать, что тайна нарушена не напрасно. Но я, может быть, мешаю вам, – сказал он, видя, что дядя тревожно взглянул на дверь, Вы ждете кого-нибудь?
– Нет, – ответил дядя, – я полностью в твоем распоряжении.
Молодой человек вздохнул и взглянул на бесстрастное лицо своего собеседника, как бы удостоверяясь, что рассказ необходим, потом откинулся на спинку своего стула и твердым, деловым тоном, который, однако, смягчался по мере того как он продолжал, начал рассказывать.
III. Таинственное приглашение
– После концерта в зале ***, две недели тому назад, я вышел выкурить сигару в небольшой коридор, который ведет к черному ходу. Я был совсем не в духе. Что-то в музыке, которую я играл, или в том, как она была принята, затронуло непривычные струны в моей душе. Я чувствовал себя одиноким. Я помню, что спрашивал себя, к чему все это приведет? Кто из всей этой аплодирующей толпы будет сидеть возле моей постели во время продолжительной и тяжелой болезни или даст мне такую же долю сочувствия, как теперь похвалы. Вдруг ко мне подошел Бригс.
– Какая-то женщина, сэр, непременно желает видеть вас.
– Женщина! – воскликнул я с удивлением.
– Да, сэр, старуха. Она, кажется, очень желает говорить с вами. Я никак не мог отделаться от нее.
Я поспешил к закутанной фигуре, прислонившейся к стене возле двери.
– Что вам угодно? – спросил я, наклонясь к ней в надежде рассмотреть лицо, которое она старалась от меня скрыть.
– Вы мистер Мандевиль? – спросила она голосом, дрожавшим столько же от волнения, сколько от старости.
Я поклонился.
– Тот, который играет на фортепиано?
– Тот самый.
– Вы не обманываете меня? – продолжала она, поднимая на меня глаза с очевидным беспокойством, видневшимся даже сквозь вуаль. – Я не видела, как вы играли…
– Эй! – позвал я Бригса, – подайте мне мое пальто.
– Сейчас, мистер Мандевиль, – ответил Бригс, и эти слова успокоили ее.
Как только я надел пальто, она схватила меня за руку и шепнула мне на ухо.
– Если вы мистер Мандевиль, у меня есть к вам поручение. Это письмо – она сунула его мне в руку – от молодой девицы, сэр. Она велела мне самой отдать его вам. Она молода и хороша, – прибавила она, – и образованна. Мы полагаемся на вашу честь, сэр. Признаюсь, моим первым побуждением было швырнуть ей письмо и уйти; я не был расположен шутить, потом мне захотелось расхохотаться и вежливо указать ей на дверь, моим последним и лучшим желанием стало распечатать письмо и самому определить образованна или нет та, которая написала его.
Я распечатал щеголеватый конверт и вынул листок, мелко исписанный. При виде изящного почерка я почувствовал угрызение совести и хотел было возвратить письмо непрочитанным старухе, дрожавшей в углу. Но любопытство преодолело совестливость, и, торопливо развернув листок, я прочел:
«Не знаю, хорошо ли поступаю я; я уверена, что тетушка не похвалит меня; но тетушка находит, что хорошо только ходить в церковь и читать газеты папаше. Я молоденькая девушка, слышавшая вашу игру и которая нашла бы жизнь восхитительной, если бы вы сказали ей хоть один раз одно из тех приятных слов, которые вы, конечно, говорите каждый день тем, кто знает вас. Я ожидаю немногого – у вас, должно быть, много друзей, и вы не станете интересоваться мною, но один ласковый взгляд сделал бы меня такой счастливой и гордой, что я не позавидовала бы никому на свете, разве тем дорогим друзьям, которых вы видите всегда. Я не часто слышу вашу игру, потому что тетушка считает музыку занятием легкомысленным, но, когда это происходит, мне представляется, будто я далеко от всех, в прелестной стране, наполненной солнечным сиянием и цветами. Няня говорит, что я не должна писать так много, а то вы не станете читать, поэтому я заканчиваю. Но если вы приедете, вы сделаете одну особу еще счастливее, чем даже может сделать ее ваша дивная музыка».
Больше не было ничего, ни подписи, ни числа. Детское письмо, написанное с женской осторожностью. Со смешанными чувствами сомнения и любопытства я вернулся к старухе, ожидавшей меня с нетерпеливым беспокойством.
– Это писал ребенок или женщина? – спросил я, глядя на нее сурово.
– Не спрашивайте меня, не спрашивайте ни о чем. Я обещала привезти вас, если вы согласитесь, но на вопросы отвечать не стану.
Я попятился с недоверчивым смехом.
– Скажите мне, по крайней мере, где живет молодая мисс, – сказал я, – прежде чем я исполню ее просьбу.
Она покачала головой.
– У меня есть экипаж, – сказала она. – Вам надо только сесть в него, и мы скоро будем в доме.
Я взглянул на нее, потом на письмо, которое держал в руке, и не знал, что думать. Простота и безыскусственность письма как-то не согласовывались с этой таинственностью. Женщина, заметив мою нерешимость, пошла к двери.
– Вы поедете, сэр? – спросила она. – Вы не пожалеете об этом. Только минутный разговор с хорошенькой девушкой…
– Тише, – сказал я, услышав позади меня торопливые шаги.
Мой давний приятель Сельби подошел ко мне, схватил меня за руку и потащил к двери.
– Я дал честное слово джентльмена и музыканта привести вас сегодня в Гендельский клуб. Я боялся, что вы ускользнете, но…
Тут он увидел низенькую черную фигуру, стоявшую в дверях, и остановился.
– Кто это? – спросил он.
Я колебался. Но все же демон любопытства одержал верх над рассудком, и с не весьма похвальным оправданием, что надо пользоваться молодостью, пока можно, я ответил моему другу:
– У меня есть дело. Сегодня я не могу быть в клубе.
После чего побежал за старухой, которая подвела меня к карете, стоявшей в нескольких шагах у тумбы. Я взглянул на кучера, но было слишком темно, и я мог увидеть только, что он в ливрее. Все более и более удивляясь, я, сев в карету, стараясь завязать разговор с моей таинственной спутницей. Но это мне не удалось. Без особой грубости, но решительно, она отвергала все мои вопросы. В какой-то момент мне стало страшно, особенно после того, как я увидел, что окно экипажа было закрыто не занавесью, как я думал, а сплошными ставнями, которых я никак не мог опустить.