Тайна мистера Сильвестра
Как бы то ни было, мы имеем дело с фактами, и вам будет интереснее узнать, что я делал, чем что думал в эту поездку в совершенной темноте. Метка, которую я оставил на тумбе, достаточно показывала, на что я решился, и когда мы остановились у Альдермарля, я спокойно поблагодарил женщину, сопроводившую меня, и вышел из кареты.
Целую ночь не мог я заснуть, думая о прелестном личике ребенка, вдруг превратившегося в женщину на моих глазах, и какую женщину! Встал я очень рано, вышел, нанял кеб и велел везти себя в Медисонскую аллею, туда, где, по моему расчету, мы повернули налево вчера. Скажу в двух словах, что с большими усилиями отыскал я дом, в котором, по моим соображениям, принимала меня моя незнакомка.
Разумеется, я сразу постарался узнать фамилию того, кто жил в этом доме, и оказалось, что это один из самых богатых и уважаемых банкиров, такой же известный в городе, как и вы. Это было не совсем утешительно, но с упорной решимостью, не свойственной вовсе моему характеру, я настойчиво продолжал мои розыски и узнал, что этот банкир вдовец и имеет единственную шестнадцатилетнюю дочь. Отыскав моего приятеля Фаррара, который, как вам известно, ходячая газета нью-йоркского общества, я узнал, что дочь этого банкира, извините, если скрою его имя и назову Престоном, уехала из города на две недели, к своим друзьям в Балтимор.
– Вы разве знакомы с нею? – спросил он.
Этот вопрос застал меня врасплох, и я, кажется, покраснел.
– Нет, – ответил я, – не имею этой чести, но один мой знакомый… встретился с ней и…
– Вижу, вижу, – перебил Фаррар с самой неприятной улыбкой и прибавил как бы в предостережение:
– Надеюсь, что ваш друг не занимается музыкой. Мистер Престон музыки терпеть не может, а дочь его теперь еще слишком молода, но через два года будет иметь у своих ног целый город.
«Hy что же, – подумал я, – стало быть, мое сумасбродство еще больше, чем я полагал».
Я оставил Фаррара с благоразумным намерением бросить думать о том, что обещало только разочарование. Но судьба была против меня, на улице я встретил старого знакомого, совершенно противоположного по характеру с Фарраром, который рассказал мне длинную историю о своей любви и так воспламенил мое воображение, что я начал твердить себе: «Откуда я знаю, что эта неприступная дочь банкира именно та, которая очаровала меня? Вдовцов с молодыми дочерьми много в этом городе, да я еще не уверен узнал ли я дом. Моя чаровница, пожалуй, дочь такого же музыканта, как и я, почему бы и нет?»
Воспламененный этой мыслью, я отправился к загадочному дому и спрашивал себя, как мне пробраться туда. Конечно, многие на моем месте позвонили бы и спросили мистера Престона будто бы по делу, но, во-первых, я никакого предлога придумать тотчас не мог, а потом, мне не хотелось прогневать девушку своими попытками узнать то, что она желала скрыть. Но все-таки меня влекло в этот дом желание узнать, тот ли это дом, в котором я был в достопамятный для меня вечер.
Вдруг, к моему восторгу, дверь отворилась и оттуда вышел человек, в котором я сразу же узнал агента одной из самых крупных фортепианных фабрик в городе. Это был не только мой приятель, но и человек крайне обязанный мне во многих отношениях, так что всякую мою просьбу он поспешил исполнить без всяких лишних расспросов и ненужной болтовни.
Итак, я узнал, что в этот день в дом привезут новый рояль, так как мисс Престон захотела иметь другой инструмент. Приятель мой согласился на мою просьбу позволить мне помочь ему при переноске рояля, не спрашивая у меня о причинах такого желания. И вот спустя несколько часов, в рабочей блузе и в шапке, совершенно изменившей мою физиономию, я вступил в дом и узнал не только переднюю, но и ту комнату, где в первый раз сердце мое забилось от любви.
V. Рубикон
Убедившись, что мисс Престон и моя незнакомка одна и та же личность, слыша о мистере Престоне как о человеке, ставившем богатство выше всего, я, однако, не отказывался от своих надежд, и решил, что увижусь опять с девушкой, и, если удостоверюсь, что мимолетная фантазия ребенка перешла в твердую привязанность женщины, употреблю все силы, чтобы стать мужем этой прелестной девушки.
Не к чему рассказывать, как мне удалось посредством моего приятеля Фаррара получить приглашение в дом, где вечером должна была быть мисс Престон. Поверьте, что я это сделал с величайшим уважением к ее чувствам и даже Фаррар, самый пытливый и пронырливый человек на свете, не догадался ни о чем. Итак, я встретился с мисс Престон в гостиной, наполненной людьми, среди блеска брильянтов и шелеста вееров.
Когда я увидел ее, она разговаривала с какой-то молодой девицей, и я имел удовольствие наблюдать за ее прелестным личиком, когда она разговаривала со своей приятельницей или сидела молча, смотря на блестящую толпу гостей. Я нашел ее и похожей, и не похожей на видение моих грез. Красота ее казалась безупречной, что, конечно, подчеркивалось ее нарядным туалетом и ярким освещением в комнате, но в выражении ее лица было что-то еще более привлекательное, чем блеск ее глаз и прелестное очертание губ, какое-то очарование, свойственное ей одной, которого ее не могла лишить даже смерть, потому что это был отпечаток ее индивидуальности, который она унесет с собой на небеса.
Если бы я мог сесть возле нее без всяких объяснений, как был бы я счастлив! Но приличия не позволяли этого, и я довольствовался тем, что тайно наблюдал за ее движениями, и желая и опасаясь неизбежного представления. Вдруг в зале заиграли на фортепиано, и я увидал быструю перемену на ее лице – играли тот вальс, который я имел обыкновение играть. Она не забыла меня и, воспламененный этой мыслью и воспоминанием о румянце, залившем ее щеки, я отвернулся, как будто опять увидел то, что не должен был видеть никто, и меньше всех я.
Хозяйка позвала меня, и через минуту я низко кланялся перед мисс Престон.
Я не мальчик, жизнь со своими превратностями научила меня многому, однако никогда не приходилось мне переживать более трудной минуты, чем та, когда я встретился глазами с мисс Престон после этого низкого поклона. Я знал, что она придет в негодование, что даже возможно неправильно поймет причины, побудившие меня к этой встрече, что, может быть, уедет, не дав мне случая с ней переговорить, но не ожидал, что она выкажет такое тягостное волнение, и на одно мгновение мне представилось, что я поставил на одну ставку все счастье моей жизни и проиграл. Но необходимость спасти ее от пересудов быстро заставила меня опомниться, и, следуя заранее обдуманному намерению, я заговорил с ней как незнакомый, ни словом, ни взглядом не показывая ей, что мы когда-нибудь встречались или говорили друг с другом. Она, по-видимому, оценила мое внимание и, хотя еще не так привыкла к обычаям света, чтобы вполне скрыть свое волнение, постепенно возвратила некоторое самообладание и скоро могла давать короткие ответы на мои замечания, хотя ни разу не взглянула на меня.
Вдруг с ней произошла перемена. Повелительным тоном произнесла она мое имя, и приказала следовать за ней. Почувствовав опасение неизвестно отчего, я повиновался. Она сказала, как будто повторяя урок:
– Вы очень добры, говоря со мной так, как будто мы не знакомы. Я это ценю и очень вас благодарю. Но ведь это неправда, а так как друзьями быть мы не можем, то не лучше ли нам не встречаться более?
– Почему же мы не можем быть друзьями? – спросил я.
Ответом ее был густой румянец.
– На этот вопрос я предпочитаю не отвечать, – прошептала она наконец, – но только это справедливо, иначе я не сказала бы этого вам.
– Ho, – отважился я спросить, решившись узнать, есть ли у меня хоть малейший шанс на мое счастье, – вы, по крайней мере, скажете мне, не моя ли вина, в том, что вы вынесли мне столь жестокий приговор. Я так дорожу знакомством с вами, что, конечно, не стану ни говорить, ни делать ничего такого, что может быть неприятно вам.
– Вы ничего не сделали дурного, – сказала она, – кроме разве того, что, воспользовавшись моим присутствием, узнали мое имя и пожелали представиться мне, когда я желала, чтобы вы забыли о моем существовании.