Урановый след (СИ)

— Частично. Мехкорпус понёс потери?
— Шестьдесят процентов техники. Но задачу выполнил.
— Шестьдесят процентов — это разгром. Корпус небоеспособен.
— Да. Но он выиграл сутки.
Тухачевский помолчал. Смотрел на карту, на красную стрелку контрудара, на синий клин, остановленный на полпути.
— Хорошо. Принимаю. Но один контрудар не меняет общую картину. К исходу седьмого дня центральный клин выходит к Минску.
  
— Восьмого, — поправил Шапошников. — С учётом задержки под Барановичами.
— Восьмого. В марте было четырнадцать. Темп выше, но и сопротивление сильнее.
Сергей слушал молча. Восемь дней до Минска вместо четырнадцати. Прорыв быстрее, но и реакция быстрее. Меньше окружений, меньше потерь.
— Резервы, — сказал он. — Где резервы?
Шапошников обернулся.
— Две армии в глубине, товарищ Сталин. Как обсуждали в апреле. Одна под Смоленском, одна под Киевом.
— Когда они вступают в бой?
— Смоленская разворачивается на рубеже Минска к седьмому дню. Встречает синих на подступах к городу.
— Результат?
Шапошников помолчал.
— Бой за Минск. Город в полуокружении, но держится. Синие пытаются обойти с севера и юга, резервная армия контратакует во фланг. Тяжёлые бои, большие потери с обеих сторон.
— Город удержали?
— К исходу десятого дня — да. Синие остановлены на подступах. Центральный клин выдохся, ждёт подкреплений.
— А северный? Южный?
— Северный — под Вильнюсом. Город взят, но дальше не продвинулись. Фланг растянут, угроза контрудара из Полоцка. Южный — под Ровно, те же проблемы.
Тухачевский поднял руку.
— Я бы продолжил наступление. Перегруппировка, подтягивание пехоты, новый удар.
— Сколько времени на перегруппировку?
— Двое-трое суток.
— К двенадцатому-тринадцатому дню?
— Да. И тогда — новый удар. Минск падёт.
Шапошников покачал головой.
— К тому времени подойдёт вторая резервная армия. Из-под Киева. Плюс остатки частей, которые отошли из окружений. Плюс мобилизованные. Соотношение сил выровняется.
— Выровняется, но не изменится. У меня превосходство в воздухе, в танках, в опыте.
— Превосходство тает. К двенадцатому дню ваши танковые дивизии потеряют половину техники. Снабжение растянуто, топливо на исходе.
Тухачевский хмыкнул.
— Допустим. К четырнадцатому дню — где линия фронта?
Василевский взял карандаш, провёл черту по карте.
— Примерно здесь. От Полоцка через Минск к Ровно. В марте к этому времени синие были под Смоленском и Житомиром.
— Разница — двести километров.
— Двести километров и четверо суток, — уточнил Шапошников. — Четверо суток выигрыша для красных.
Сергей встал, подошёл к карте. Красная черта, синие стрелы. Минск не взят, фронт держится. Не победа, но и не катастрофа.
— Четверо суток, — повторил он. — За счёт чего?
— Три фактора. — Шапошников загнул пальцы. — Первый: система готовностей. Войска реагируют быстрее, потери в первый час меньше. Второй: пособие. Командиры знают, когда отходить и куда бить. Меньше окружений, меньше бессмысленных потерь. Третий: резервы. Свежая армия на рубеже останавливает противника.
— Что не работает?
— Связь. По-прежнему рвётся в первые часы. Координация контрударов слабая. И авиация. Тридцать процентов потерь в первый день — это много. Без господства в воздухе контрудары захлёбываются.
Сергей смотрел на карту. Четверо суток. В марте было ноль. Прогресс есть, но достаточно ли?
— Михаил Николаевич, — обратился он к Тухачевскому. — Ваши выводы.
Тухачевский отложил указку.
— Красные стали лучше. Намного лучше. В марте я проходил через них как нож через масло. Сейчас — как через глину. Медленнее, труднее, но всё равно прохожу.
— Почему?
— Потому что у меня инициатива. Я выбираю, где бить. Красные реагируют, но не успевают. Связь рвётся, приказы опаздывают, резервы подходят, когда уже поздно. Четверо суток — это много. Но недостаточно.
— Что нужно, чтобы остановить вас?
Тухачевский задумался.
— Два варианта. Первый: не дать мне внезапность. Красные в готовности номер один до моего удара — потери в первый час минимальны. Авиация в воздухе, войска на позициях. Я увязну сразу, не прорвусь.
— Это значит знать дату нападения.
— Да. Разведка, дипломатия, интуиция. Что угодно.
— Второй вариант?
— Больше резервов. Две армии хорошо. Пять лучше. За каждым рубежом свежая армия — я выдохнусь раньше, чем дойду до Москвы.
— Пять армий в резерве — это миллион человек.
— Да. И тысячи танков, и сотни самолётов. Вопрос в том, можем ли мы себе это позволить.
Сергей смотрел на карту. Миллион человек в резерве. Это возможно, если начать готовить сейчас. Формировать части, обучать командиров, копить технику. Год. Год напряжённой работы.
У него был год и полтора месяца.
— Георгий Константинович, — обратился он к Жукову. — Ваше мнение.
Жуков встал, подошёл к карте.
— Тухачевский прав. Резервы решают. Но не только количество. Качество. Если резервная армия необучена, она разбежится при первом ударе. Если у командиров нет опыта, они наделают ошибок. Нужны учения. Много учений. Чтобы каждый командир знал, что делать при прорыве.
— Сколько времени?
— Лето и осень. Если начнём в июне, к зиме будем готовы лучше.
— А к лету сорок первого?
Жуков помолчал.
— К лету сорок первого можем быть готовы процентов на семьдесят. Если всё пойдёт хорошо.
Семьдесят процентов. Сергей знал, что в реальности было ноль. Или близко к нулю. Армия, застигнутая врасплох, разгромленная в первые недели. Миллионы пленных, тысячи сожжённых самолётов, танки, брошенные без топлива.
Здесь будет иначе. Должно быть иначе.
— Итоги, — сказал он. — Борис Михайлович, запишите.
Шапошников взял блокнот.
— Первое: система готовностей работает. Продолжать внедрение, к осени должна быть в каждом округе.
— Записал.
— Второе: пособие работает. Критерии отхода, правила контрудара. Издать к июню, распространить до командиров полков.
— Записал.
— Третье: резервы. Две армии недостаточно. Проработать вариант с пятью. Где стоят, как комплектуются, когда будут готовы. Доклад через месяц.
— Записал.
— Четвёртое: связь. По-прежнему слабое место. Удвоить усилия. Найдёнов докладывает каждые две недели, лично мне.
— Записал.
— Пятое: учения. Летом, в западных округах. Подъём по тревоге, развёртывание, контрудары. Не на картах, а в поле. Жуков — руководитель.
Жуков кивнул.
— Шестое: авиация. Тридцать процентов потерь в первый день — много. Нужна лучшая защита аэродромов, лучшее рассредоточение, лучшая маскировка. Отдельное совещание с авиаторами.
— Записал.
Сергей замолчал. Смотрел на карту, на красную черту, удержавшую Минск. Четверо суток выигрыша. Мало, но лучше, чем ничего.
— Товарищ Сталин, — подал голос Иссерсон. — Разрешите дополнить?
— Говорите.
Иссерсон поднялся, подошёл к карте.
— Мы играли по сценарию: внезапный удар, готовность номер два. Но возможен другой вариант. Если мы знаем дату нападения, если успеваем перейти в готовность номер один за несколько часов до удара, картина меняется.
— Насколько?
— Потери в первый час сокращаются втрое. Авиация в воздухе, войска на позициях, штабы работают. Прорыв первой линии занимает не четыре часа, а двенадцать. Мы выигрываем ещё сутки. Может, двое.
— Итого пять-шесть суток вместо четырёх.
— Да. И это только начало. Если первый удар не достигает цели, темп теряется. Противник вынужден перегруппировываться, подтягивать резервы. Мы получаем время.
— Как узнать дату?
Иссерсон развёл руками.
— Не моя область. Разведка, дипломатия. Но если узнаем — шансы возрастают многократно.
  
Сергей кивнул. Он знал дату: двадцать второе июня сорок первого года. Четыре часа утра. Но сказать этого не мог.
— Учтём, — сказал он. — Совещание закончено. Всем спасибо.