Коммодор (ЛП)
Теперь, в эту теплую ночь, не было никого, кого нужно было бы утешать, сохраняя видимость равенства, никого, кто мог бы осудить его за излишнюю виртуозность, и он мог полностью отдаться своему любимому делу; и по мере того, как серьезная и утонченная музыка звучала все громче и громче, Стивен снова подумал о том явном противоречии между большим, жизнерадостным, румяным морским офицером, который большинству людей нравился с первого взгляда, но которого никто из них никогда бы не назвал деликатным или способным на деликатность (за исключением, возможно, его выживших в бою противников), и той замысловатой, задумчивой музыкой, которую он сейчас играл. Она была так непохожа на его ограниченный словарный запас, временами граничивший с косноязычием.
– Мои руки теперь обрели ту умеренную подвижность, которой они обладали до того, как я попал в плен, – заметил Мэтьюрин. – но он достиг того, во что я бы никогда не поверил, – и в части замысла, и в части исполнения. Я поражен. По-своему, он – очень загадочный человек, но я бы хотел, чтобы его музыка была счастливее.
Однако в свете раннего утра он снова стал просто Джеком Обри, который, когда они шли по росе к обсерватории, сказал:
– Если бы я уже официально не назначил Адамса своим секретарем, я бы попросил его остаться здесь и помочь Софи с бумагами. Поместье Вулкомб не представляет собой ничего особенного, – по большей части бедная, болотистая земля, – но с ним на удивление много проблем: на редкость злые арендаторы, браконьеры все до единого, и она пытается сама за всем этим присматривать, не говоря уже об этом доме и чертовом подоходном налоге, сборе в пользу бедных, десятине... что это за птица?
– Это сорокопут, большой серый сорокопут. Некоторые называют его балабан.
– Да. Кузен Эдвардс их так зовет: в детстве он однажды показывал мне его гнездо. К слову о десятине: у нас новый священник, мистер Хинкси. Вы его помните?
– Нет. Если только это не тот джентльмен, которого я раз или два встречал в книжной лавке и который был настолько любезен, что передал Софи несколько писем с корабля.
– Это тот самый человек, который ухаживал за ней, когда мы везли бедного мистера Стэнхоупа в Ост-Индию, в Кампонг [48]. Миссис Уильямс была о нем высокого мнения: настоящий джентльмен, священник с хорошим доходом в пять, а то и шесть сотен фунтов в год. Он там был кем-то в Оксфорде – математиком, что ли. В Оксфорде есть математики, Стивен?
– Думаю, это в другом университете [49]. Впрочем, даже там все достойные студенты изучают медицину. Но, может, я и ошибаюсь.
– Ну, в любом случае, он там как-то отличился. И она заявляет, что причина, по которой он так и не женился, заключается в том, что Софи разбила ему сердце, сбежав, чтобы выйти за меня замуж. Но вот он здесь, живет в нашем приходском доме по меньшей мере уже восемнадцать месяцев. Разве это не удивительно?
– Поистине поразительно.
– Конечно, я был уже готов возненавидеть его, но оказалось, что он открытый, дружелюбный, приятный человек, очень хороший наездник и отлично играет в крикет, и у меня ничего не получилось. Крупный, хорошо сложенный мужчина, высокого роста; в колледже он занимался боксом, и у него сломан нос.
– А это уже неплохая рекомендация.
– Ну, это лишь означает, что он не может так благочестиво разглагольствовать в духе евангельских притч, как некоторые пасторы и кое-кто из наших чересчур набожных офицеров с их богословскими трактатами. И он приходил время от времени, когда мама Софи или она сама были в затруднении с расчетами, что я счел очень любезным. Господи, я уже так отошел от темы: я же говорил об Адамсе. Как вам прекрасно известно, между секретарем командира эскадры и клерком капитана огромная разница, и, назначив его, я не могу теперь просить его остаться на берегу и помогать Софи; но я, безусловно, хотел бы, чтобы он поискал кого-нибудь среди своих друзей в Плимуте и Госпорте. Вот мы и на месте. Осторожнее, Стивен, здесь канава. Ступайте прямо на середину доски. Я привел вас сюда окольным путем, чтобы показать вам вьющееся растение, которое, я надеялся, оплетет одно дерево с подрезанной кроной, но, похоже, его поглотила крапива. Я сначала войду сам и перенастрою фокусировку, – разумеется, есть огромная разница между утренним и вечерним зеркалами, – и тогда вы увидите всю эскадру, которую только можно увидеть. Некоторые из бригов и одна-две шхуны присоединятся к нам возле Лиссабона. Вы не увидите их во всех подробностях из-за того, что свет сейчас с востока, но я надеюсь, что вы получите хотя бы некоторое представление.
Обычно никто бы не подумал, что Джек Обри может суетиться, но это был особый случай. Он сам изготовил этот телескоп, отшлифовав семь зеркал, прежде чем получился настоящий шедевр; он изобрел усовершенствованное крепление, а также исключительно точный видоискатель; и поэтому в этом единственном случае он действительно суетился, пытаясь заставить телескоп творить чудеса, призывая солнце давать рассеянный и равномерный свет и бормоча излишние объяснения.
Стивен не обращал внимания на взволнованную болтовню своего друга, – по большей части чисто техническую, касающуюся дифракции, аберраций и виртуальных изображений, – и пристально наблюдал за сменяющими друг друга далекими и безмолвными образами, появлявшимися в окуляре.
Сначала он увидел великолепную "Беллону", в профиль: несколько матросов все еще мыли бак и ту часть палубы, которую он мог видеть, пока ютовая команда и нестроевики досуха вытирали шканцы и кормовую надстройку.
– Семьдесят четыре орудия, разумеется, – сказал Джек. – вес бортового залпа девятьсот двадцать шесть фунтов: двадцать восемь тридцатишестифунтовых орудий на нижней орудийной палубе, двадцать восемь восемнадцатифунтовых на верхней, две длинных двенадцатифунтовых носовых пушки и шесть коротких, плюс десять тридцатидвухфунтовых карронад и четыре штуки поменьше на юте.
– Но тогда получается семьдесят восемь орудий.
– Как вы не понимаете, Стивен? Конечно, вы должны помнить, что мы считаем карронады только условно, если вообще их учитываем.
– Прошу прощения.
– Построена на Чатэмской верфи; водоизмещение тысяча шестьсот пятнадцать тонн, длина по орудийной палубе пятьдесят один метр, ширина четырнадцать метров, а глубина трюма восемь метров. Вот что я называю по-настоящему удобным судном. С шестимесячным запасом на борту ее осадка в корме достигает почти семи метров. В носу немного меньше, разумеется.
– Когда ее построили?
– В 1760, – сказал Джек несколько неохотно, словно обидевшись. – Но старым кораблем ее не назовешь. "Виктори" [50] была заложена на год раньше, и она еще в отличной форме. Говорят, при Трафальгаре она проявила себя хорошо. К тому же, в пятом году на "Беллоне" установили двойные шпангоуты и диагональные распорки, и она, пожалуй, даже лучше, чем новый корабль. Намного лучше – после того, как все притерлось и встало на свои места.
– Прошу прощения.
– Это судно всегда было на редкость хорошо на ходу, – я хорошо помню его в Вест-Индии, когда я был юнгой, – идет легко, делает девять и даже десять узлов круто к ветру, хорошо слушается руля, быстро поворачивает, идеально лежит в дрейфе под грот- и бизань-стакселями, великолепно выходит на ветер, – потрясающий корабль.
– Очень рад это слышать. Скажите, какой у нее экипаж?
– Команда пятьсот девяносто человек: я думаю, у нас не хватает пары десятков матросов, и я возлагаю большие надежды на набор из Нора [51] в понедельник. Но это, знаете ли, забота Тома, а мне остается иметь дело только с бумажной работой, Адмиралтейством, военно-морским советом, адмиралом порта и другими капитанами эскадры. А теперь позвольте мне показать вам другой наш линейный корабль. – Он повернул маленькое колесико, и перед Стивеном промелькнули мачты, реи, обвисшие паруса, такелаж и полосы бледно поблескивающей воды, затем изображение внезапно остановилось, и он увидел – так отчетливо, как Джек или любой другой изготовитель телескопов мог только пожелать, – еще один двухдечный корабль, на этот раз не боком, а в три четверти, румба в четыре с носа по правому борту, отчего особенно хорошо можно было разглядеть его идеально выровненные реи. Борта корабля были выкрашены в черный цвет, орудийные порты – в красивый оттенок голубого, а над ними была полоса того же цвета, и от этого сочетания у Стивена странно защемило сердце, поскольку его очень любила Диана.