Коммодор (ЛП)

– Ну, мистер Смит, – ответил Стивен. – Я думаю, в каюте мичманов ее едва ли кто-то заметит.
– Но мы же сами там живем, – воскликнул Маколей. – Мы там живем и спим, сэр.
– Вы будете удивлены, обнаружив, как быстро перестанете замечать эту вонь, как быстро привыкнете к тому, что слабые умы называют неприятным запахом: точно так же, как вы привыкаете к качке. А вот этот второй сверток, коллеги, представляет собой вещество гораздо более ценное, чем самая тошнотворная асафетида, или даже, возможно, чем хинин, ртуть или опиум. Его пока нет ни в лондонской, ни даже в дублинской фармакопее, но скоро оно будет вписано золотыми буквами в обе, а также и в фармакопею Эдинбурга, – Он открыл маленькую плетеную корзинку из тростника, cнял оберточную бумагу, а затем два слоя бледно-зеленого шелка. Его помощники внимательно посмотрели на сухие коричневые листья, лежавшие внутри. – Эти высушенные коричневые листья, господа, – продолжил Стивен. – собраны с перуанского куста Erythroxylon coca. Я не считаю, что это панацея, но утверждаю, что они обладают очень большой эффективностью в случаях меланхолии, болезненной подавленности духа, рациональной или иррациональной, и беспокойного состояния ума, которое так часто сопровождает лихорадку. Они приносят эйфорию и чувство благополучия, во всех отношениях намного превосходящие те, которые дает опиум, и при этом не вызывают той неприятной зависимости, с которой мы все так хорошо знакомы. Следует признать, что они не способствуют сну, в отличие от опиума, – хотя могу добавить, что это самый нездоровый сон, – но, с другой стороны, пациент не нуждается во сне, ведь его разум остается поразительно спокойным и ясным.
  
– Они совершенно не опасны? – спросил Смит.
– Расспрашивая врачей, я не слышал ни о каких побочных эффектах, – ответил Стивен. – хотя это средство широко известно и успешно используется по всему Перу. Конечно, человеку свойственно злоупотребление, как это происходит среди нас с чаем, кофе, табаком, вином и, конечно, горячительными напитками, но я никогда не слышал о таких случаях за несколько недель или даже месяцев проживания среди перуанцев.
– Их назначают как специфическое средство от какого-то перуанского заболевания, как тонизирующее или как укрепляющее? – спросил Маколей.
– Они, безусловно, используются как жаропонижающее и лекарство от большинства болезней, – сказал Стивен. – но в первую очередь их принимают как средство, улучшающее качество повседневной жизни, особенно среди населения, занятого тяжелой физической работой, поскольку, помимо эйфории, о которой я говорил, кока также дает, или, возможно, мне следовало бы сказать, высвобождает огромные запасы энергии, в то же время избавляя от чувства голода на целые дни. Я видел на вид щуплых, худощавых людей, ростом не больше меня, которые от восхода до заката шли по горной местности, в очень холодную погоду и на большой высоте, неся тяжелую ношу без усталости и без еды. Тем не менее, хотя польза листьев коки наиболее очевидна среди бедняков, полевых рабочих, шахтеров и носильщиков, она еще более ярко проявляется у тех, кто занимается умственным трудом. Я, например, писал всю ночь, исписав сорок три страницы в 1/8 листа, не испытывая умственного истощения или даже усталости после очень тяжелого дня в пути; и я слышал достоверные рассказы о хирургах, оперировавших в течение двадцати четырех часов подряд после очень тяжелой битвы, причем оперировавших с неизменной точностью. Но с чисто медицинской точки зрения, мне кажется, что наиболее очевидным и логичным случаем применения коки является обычное подавленное состояние духа. Я возлагал большие надежды доказать его ценность во время моего последнего путешествия, но, к несчастью, – хотя, что я говорю, конечно же, к счастью, – все наши офицеры и матросы были настроены исключительно жизнерадостно. Несколько обмороженных у мыса Горн, первые признаки цинги к северу от острова Вознесения, но ни настоящей депрессии, ни хандры, ни печали, ни раздражительности, вызывающей ссоры, ни одного грубого слова. Правда, все они были воодушевлены мыслями о возвращении домой, и нам очень повезло с призовыми судами; но их жизнерадостность среди южных льдов, их веселость во время тошнотворной качки в полосе штилей, когда паруса изо дня в день безжизненно свисали с рей, огорчили бы даже святого. А у нас сейчас есть какие-то случаи, похожие на меланхолию?
– Ну, сэр, – с сомнением произнес Смит. – конечно, многие из тех, кого завербовали насильно, пребывают в подавленном настроении, но что касается прямо-таки клинической меланхолии... Боюсь, что должен вас разочаровать, сэр.
Молодые люди, склонившиеся над листьями, вскочили на ноги, и Стивен, обернувшись, увидел, как капитан Обри входит в лазарет.
– Вот это славно, честное слово! – воскликнул он. – Света и воздуха в избытке. В таком месте и болеть было бы приятно. Хотя скажите, – продолжил он, принюхиваясь. – здесь что, умерло какое-то животное?
– Нет, – ответил Стивен. – Это запах асафетиды из Смирны, самой вонючей на свете. В древние времена ее перевозили, подвесив на верхушку самой высокой мачты. Может быть, мне удастся получить немного промасленного шелка и коробку, обитую свинцом, в которой основной объем можно будет спрятать в трюме, а здесь я буду держать только маленькую баночку для ежедневного употребления.
– Разумеется, доктор, – сказал Джек. – Пройдемте со мной, и мы сразу поговорим с плотником. А в каюте вас ждет джентльмен из отдела здравоохранения флота.
На самом деле этот джентльмен был не из отдела охраны здоровья моряков, хотя у него были при себе некоторые из их официальных бумаг, а из самого Адмиралтейства, – один из самых незаметных чиновников в департаменте военно-морской разведки, джентльмен, которому его глава, сэр Джозеф Блейн, часто поручал самые деликатные миссии. Ни один из них не подал и виду, что они знакомы, даже когда Джек оставил их одних. Мистер Джадд четко и уверенно высказался по некоторым неясным вопросам медицинского администрирования, передал доктору соответствующие документы, сделав едва уловимые намеки, и вежливо, но сдержанно откланялся.
Стивен прошел прямо в кормовую галерею и там, удобно устроившись на стульчаке, вскрыл пакет. Бумаги были простыми, лишенными всякого интереса, а их единственной функцией было скрыть записку, в которой его просили быть в "лесу жуков" во второй половине дня, если это возможно, или перехватить предъявителя документов, который должен был пробыть в "Петухе" полчаса, и назначить встречу как можно раньше.
На этом этапе подготовки "Беллоны" к походу Стивен был вполне свободен. Он заглянул в "Петуха", поговорил с посланником, взял экипаж обратно в Эшгроув, там оседлал кобылу и проехал несколько километров по направлению к Лайзе, прежде чем свернуть в лабиринт тропинок, одна из которых привела бы его на ферму, принадлежащую сэру Джозефу, если бы, не добравшись до нее, он не свернул на дорожку, ведущую по крайне неровному и песчаному пастбищу к одному заброшенному лесу, одному из немногих в Англии, где у энтомолога был реальный шанс найти это замечательное создание, Calosoma sycophanta [60], а также не менее трех видов жуков-скакунов.
– Как я рад, что вы смогли приехать, – воскликнул Блейн, протягивая ему руку. Он подвел лошадь и всадника к скамейке в тени, где Стивен спешился, на всякий случай привязал Лаллу длинной веревкой и сел, вглядываясь в бледное и встревоженное лицо своего друга.
  
– Я так взволнован и обепокоен, что даже не знаю, с чего начать, – сказал сэр Джозеф. – Когда мы встречались в последний раз, я сказал вам, что Хабахтсталь продолжал работу Ледварда по передаче информации французам и что ему была передана угроза возмездия – угроза, которая сдерживала его, пока он не осознал, насколько бессильной она была. Я также сказал вам, что он был исключительно мстительным человеком и что у меня были основания подозревать, что он видел во мне главный источник угрозы. Эти подозрения оправдались, и меня безмерно огорчает, Стивен, что он также узнал, что именно вы убили его друзей Ледварда и Рэя, а Кларисса предоставила вам, а, следовательно, и мне, информацию о нем.