Проклятая драконом (ЛП)

— Прости, — снова говорит она. — Я правда планировала накормить тебя хорошим ужином перед Созывом.
— Я знаю. — Я опускаю руку в карман, сжимая баночку и вставая так, чтобы отец и Лукан не видели, что я делаю. Схватив её за запястье другой рукой, я вкладываю баночку ей в ладонь и смыкаю её пальцы. Её глаза расширяются, губы слегка приоткрываются. От одного вида этой склянки у меня по спине пробегает холодок — я вспоминаю то извивающееся, давящее чувство, когда Эфиротень и Эфиросвет сжимались вокруг меня. — Но ночь не прошла зря. Я достала это для тебя.
  
Мама мельком оглядывается на отца и Лукана, после чего быстро прячет баночку в карман. — Изола…
— Я знаю, что именно ради этого ты бросилась к дракону. Ну, это была одна из причин. — Я слабо улыбаюсь. — Слушай, для меня, может, уже и поздно, но, пожалуйста, закончи своё исследование, мам. Попытайся выяснить, что такое это проклятие на самом деле и как его остановить.
— Поздно для тебя? — тихо повторяет она, хмурясь. Она прикладывает ладонь к моей щеке. — О чём ты, девочка моя?
— Мам, я… я больше не ребёнок. — В горле стоит ком, и дело не в магии в воздухе. И не в Скверне. — Большинству людей не нужны настойки, чтобы их тело чувствовало себя нормально.
Её рука лежит на кармане, где спрятана баночка. Но я знаю, что мы обе сейчас думаем о другом стеклянном сосуде — маленьком флаконе с таинственной жидкостью, которую только она может приготовить для меня. Средство от ломоты, дрожи и липкого пота. Что-то, что делает мой разум и сердце немного спокойнее. Что позволяет мне находиться рядом с сигилами и при этом не хотеть содрать с себя кожу.
— И я понимаю: то, что я чувствую, вовсе не потому, что я Возрождённая Валора. Будь я ею, я бы уже давно могла направлять Эфиросвет без всяких сигилов. — Я смотрю на свои пальцы ног и заставляю себя не плакать. Я пролила над этим достаточно слез по ночам, и легче никогда не становилось. Я вскидываю подбородок и выдавливаю улыбку, хотя счастье — это последнее, что я сейчас чувствую. — А значит, я проклята. Так ведь?
Её лицо искажается от боли. Морщинки ложатся в уголках рта, между бровей, вокруг глаз. — Изола…
— Всё хорошо, — быстро говорю я; желание утешить её побеждает мой собственный ужас. Хотя мы обе знаем: если я проклята, это означает смерть. Скорую смерть. — Я поняла это уже давно. Ты готовишь настойки, чтобы заглушить симптомы. Может, я была настолько восприимчива к проклятию — что бы оно из себя ни представляло, — что оно проявилось рано. Мои глаза стали золотыми, но зрачки просто не превратились в щелки? Может, твои настойки и правда сдерживали остальную трансформацию.
— Но когда меня запрут в монастыре на время Трибунала, я больше не буду их получать. Так что, скорее всего, я изменюсь там. Но я всё равно хотела добыть для тебя сегодня всё, что смогу. Пусть для меня любое твоё лекарство запоздает… но есть целые поколения детей, которым ты нужна, так что, пожалуйста, не бросай исследования. Я… я хотела бы помочь больше, сделать больше для тебя и для всего Вингуарда.
Без предупреждения она притягивает меня к себе, прижимая так крепко, словно делает это в последний раз. Словно это прощание. Я смотрю на луну-коготь, которая расплывается от слёз, что я так отчаянно пытаюсь сдержать.
— Я достану тебе ещё настойку. Я не позволю им убить тебя, — шепчет она, и её слова звучат твёрдо и остро, как кинжал Милосердия.
— Но… — Я не успеваю сказать, что монастырь запирают на три недели Трибунала и тем, кто внутри, нельзя передать никакой помощи.
— Верь, Изола.
— Ты не из тех, кто цитирует Крид, — выдавливаю я с натянутым смешком.
— Верь не в них. В себя. Ты гораздо сильнее, чем сама думаешь. Но там они будут делать с тобой вещи… ужасные вещи, которые нельзя прощать, и они будут говорить тебе, что это нормально. Не дай им победить.
— Изола. — Суровый тон викария, точно топор, разрубает нашу близость.
Я ненавижу себя за то, что инстинктивно отстраняюсь при звуке его голоса. Мама печально улыбается. Я была не единственной, кто боролся со слезами, и от этого только хуже.
— Изола, — эхом отзывается отец, гораздо мягче. — Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем.
Я всё ещё смотрю на маму. Она едва заметно кивает. Я не хочу говорить. Кажется, если я промолчу, время остановится. Завтра никогда не наступит. Я застряну здесь навсегда, зато буду жива.
— Я люблю тебя сильнее Эфиросвета, — наконец шепчу я первую половину нашего прощания.
— А я люблю тебя сильнее всего Эфира в мире, — заканчивает мама и уходит в темноту улиц Вингуарда.
Только когда я иду обратно через площадь, я осознаю, что она так и не ответила на мой вопрос — не подтвердила, что я проклята. Наверное, было бы слишком жестоко ждать этого от неё. Какая мать сможет с готовностью признать перед своим ребёнком, что тот превратится в монстра… что он умрёт?
— …и оно будет готово завтра? — до меня доносятся слова викария, обращенные к отцу. Лукан стоит поодаль. Видимо, ему приказали не подходить.
— Будет, — отвечает отец.
Они замолкают, когда я приближаюсь. Очевидно, что речь о Трибунале, поэтому я не спрашиваю. Они всё равно не скажут. Одно я знаю точно: что бы ни мастерил мой отец, это не сулит ничего хорошего тем из нас, кого вот-вот запрут на три недели.
Пока мы идём домой, отец всё так же беспристрастен. К счастью, викарий и Лукан идут своей дорогой. Если в Трибунале и есть хоть один плюс, так это то, что он помогает мне избежать нотаций.
— Спокойной ночи, — шепчу я отцу, когда мы переступаем порог дома. Все остальные уже спят. Но я знаю: как бы мне ни нужно было набраться сил, сон ко мне не придет.
Как только взойдет солнце, настанет время Созыва, и начнется Трибунал.
Глава 7
У Трибунала есть своя форма. Простые тёмно-серые шерстяные штаны — прочные и подходящие практически для чего угодно. Свободная белая рубаха из мягкой крапивной ткани с длинными рукавами, которые я закатываю до локтей. Ворот глубокий, но не слишком. И кожаный колет поверх — с чудесным высоким воротником. Мне не придётся выставлять напоказ верхнюю часть своего шрама.
Я любуюсь собой. Новая одежда в Вингуарде обычно полагается только на дни рождения или другие важные события. Ресурсов не хватает, мы не тот народ, что привык сорить добром. Как Возрождённой Валоре, мне везёт баловать себя нарядами чаще остальных, но эти вещи отличаются от тех, во что меня одевает викарий. Хотя Трибунал курирует Крид (а значит, и викарий), эта одежда не призвана выделять меня из толпы, так что я знаю: это не выбор викария Дариуса. Эти вещи кажутся моими… пусть они и остаются формой.
Если уж мне суждено уйти, то я хотя бы не умру разряженной, как его кукла, — горько думаю я. Я бы предпочла уйти голой, будь это единственным вариантом. Но так гораздо лучше.
В мыслях всплывает Лукан, промокший до нитки в своей тяжелой робе курата. У него тоже будет пара недель отдыха от указов викария. Будто для него это имеет значение. Я ругаю себя за то, что вообще позволила ему промелькнуть в моих мыслях. Уверена, Лукан обожает носить форму Крида, учитывая, как сильно он наслаждается властью викария, которой наделён по праву преемственности.
В дверь стучат.
— Изола? — это Мари, моя мачеха. Я благодарна, что не отец. Я до сих пор не знаю, что сказать ему после вчерашнего.
— Войди.
Она приоткрывает дверь, но не заходит. Мари в моей жизни всего три года, и потому она крайне осторожна с моими границами. Из-за этого она нравится мне ещё больше, хотя она и так вполне приятный человек.
  
— Ты хорошо выглядишь. — Она выдавливает улыбку. Я вижу это, потому что морщинки в уголках её глаз не собираются. Она за меня боится.
— Выгляжу как любой другой суппликант. — Я так предполагаю. Я никогда не видела открытия Трибунала. Только полноправным гражданам Вингуарда позволено присутствовать в День Созыва.