Проклятая драконом (ЛП)

Солнце на исходе дня сочится сквозь высокие окна, вытягивая длинные багряные полосы на пустых скамьях. Статуя Валора у дальнего алтаря озарена золотым светом; она держит воздетый меч — тот самый, что по легенде станет оружием, которым будет сражён Древний дракон.
— Что ты собираешься со мной сделать? — Ужас делает мой голос тише, чем мне хотелось бы. Я изо всех сил стараюсь сохранить мужество перед этим извращенным человеком. Он нуждается во мне, и я как-нибудь использую это против него — напоминаю я себе.
  
— Я так долго ждал, когда твоя сила созреет… но больше ждать не могу. Пришло время встретить свою судьбу, и это вовсе не судьба Возрождённой Валоры, — мягко говорит он, похлопывая меня по руке, словно выражая соболезнование. Рыцари Милосердия втекают в зал вместе с пятью пеплорождёнными. Я пытаюсь оглянуться на Лукана, но не нахожу возможности, пока всё внимание викария приковано ко мне одной. — Ты — катализатор, благодаря которому в этот мир вернётся истинный Возрождённый Валора.
Сердце колотится в груди с каждым шагом к алтарю и статуе. Я осознаю: дело не только в солнечном свете — изящный клинок на самом деле сияет Эфиросветом. На нём скрыты сигилы? Внутри него?
Магия танцует в воздухе вокруг него, узловатая и искажённая. Это Эфиросвет, но движется он так, как я никогда раньше не видела. Неестественно.
И тут я это замечаю. Кое-что ещё. Магия, вибрирующая тугими багряными узлами, борющаяся с нитями Эфиросвета. Магия того же оттенка, что драконья кровь, — что сама Скверна.
Эфиротень.
— Ты была выбрана судьбой и направляема мной. — Викарий Дариус отпускает мою руку и поднимается к алтарю. Его пальцы смыкаются на рукояти оружия, и он снимает его. Кажется, Эфир бунтует от его прикосновения. Мне почти чудится его крик. — Жертва редко бывает красивой. Но она всегда необходима.
— Что тебе от меня нужно? — Я удерживаюсь от того, чтобы отступить, пока он спускается с мечом в руках.
Викарий лишь улыбается. — Чтобы ты умерла.
Без предупреждения и колебаний, не проронив больше ни слова, он вонзает клинок мне в живот, пронзая насквозь.
Глава 65
Крик застревает в горле. Клинок режет не только плоть; кажется, он прошивает саму мою первородную суть.
Воздух покидает лёгкие лишь жалким клокотаньем. Я не могу дышать. Не могу даже думать.
Где-то вдалеке слышится глухой крик. Лукан? Расслышать невозможно. Чувство такое, будто меня погрузили глубоко под воду.
Меч пульсирует силой, вибрирующей во внутренних органах. Словно он живой и зарывается ещё глубже — вплетается в само моё естество. Руки тянутся к рукояти, но я не могу за неё ухватиться; она слишком скользкая от моей собственной крови.
Затем земля подо мной вспыхивает светом.
Эфиросвет, золотой и чистый, столь яркий и мощный, что он озаряет весь собор, разлетается рваными разломами прямо из-под моих ног. Он расходится от меня паутиной зазубренных трещин; поначалу они кажутся случайными, пока не начинают соединяться. Пока линии не сливаются, являя собой узор.
— По— По— слов нет. Я всё пытаюсь схватить рукоять, но в руках нет сил. Пальцы неистово дрожат, и всё тело начинает сотрясаться. Единственное, что удерживает меня в вертикальном положении — это клинок.
Голос викария прорезает мой ужас: «У меня ушли годы, чтобы собрать части, необходимые для его повторной активации. Но я это сделал. Величайшее творение Валора, самый величественный сигил артифактора из когда-либо задуманных, станет фундаментом, благодаря которому твоя сила перейдёт ко мне. Ничто не обретается без жертвы». Викарий нависает надо мной ещё мгновение, словно любуясь шедевром. А затем он отпускает клинок и отворачивается, прогуливаясь так непринуждённо, будто я не умираю прямо здесь и комната не залита золотым сиянием Эфира.
Я падаю на колени. Зрение затуманивается, а когда фокус возвращается, я вижу, что он поднялся по ступеням алтаря. Там он ложится перед статуей Валора, и эфирная привязь тянется напрямую от меча, застрявшего в моем теле, к его распростёртой фигуре. На алтаре тоже должен быть какой-то сигил, что-то, связывающее его с мечом… Я бы разобралась в этом, если бы не собиралась прямо сейчас сдохнуть. Раздаются далёкие крики — в точности такие же, какие я слышала у Источника.
Превозмогая боль, всё ещё держа ладонь на окровавленной рукояти меча, я оглядываюсь. Один из Рыцарей Милосердия вопит, схватившись за свой золочёный глаз. Расплавленное золото течёт сквозь его пальцы и рассыпается звездной пылью, не долетая до пола. Это было бы красиво, если бы не было так чудовищно. Со стороны входа доносятся новые вопли агонии.
Пеплорождённые смотрят на это с ужасом. Все, кроме Лукана. Он стоит неподвижно, не сводя с меня глаз, и они сияют, будто подсвеченные собственным Эфиром. Его лицо перекошено от чистого ужаса за меня.
Мои губы приоткрываются, я хочу закричать. Протянуть к нему руки. Но я не могу пошевелиться. Я сейчас умру, и я не хочу умирать одна. Неужели Сайфа чувствовала то же самое в свои последние мгновения, когда я оттолкнула её?
Эта мысль вспарывает меня так же жестоко, как и меч.
Я снова смотрю на викария, но сквозь бушующий поток Эфиросвета его почти не видно. Мир расплывается и исчезает — Эфир поглощает моё сознание. То же самое чувство было, когда взорвался Источник, но сейчас оно более полное. Словно моё тело перенеслось в другое время и место, где исчезла и боль, и моя физическая оболочка.
На мгновение нет ни начала, ни конца. Нет меня. Нет Эфира. Просто… однородность.
Медленно мир снова обретает чёткость, но я больше не в Главной часовни Милосердия.
Я стою в кавернозном пространстве, которое напоминает мне глубокие термальные заводи Андеркраста. Прозрачная вода служит окном в радугу люминесцентных прожилок, заливающих пространство бледным, белесым сиянием.
Мужчина в расцвете сил, со светлой кожей, светлыми волосами и голубыми глазами, с обнажённым торсом, входит в воду. Его кожа покрыта линиями, похожими на сигилы артифактора. Родник настолько чист, что я вижу на дне бесчисленные кости зверей всех форм и размеров.
В тот миг, когда он погружается в воду, происходит всплеск Эфиросвета — я вздрагиваю, будто на меня обрушилась стена огня, и группируюсь, словно я снова у Источника. Я вскидываю руки, чтобы защититься, но боли нет. Когда я опускаю их, я оказываюсь на вершине одной из заснеженных гор, в тени которых я выросла.
Мужчина снова там — на этот раз одетый. Его глаза сияют ослепительным золотом. Он обращается к группе людей внизу с пылкой речью. Для меня слова звучат приглушённо и неясно, словно под водой. Я не могу разобрать ни единого слова. Слушатели отвечают ему ликующими криками.
Человек передо мной оборачивается, его золотые глаза встречаются с моими, будто он меня видит.
Один взгляд — и склон горы под моими ногами осыпается. Я лечу назад, падаю. На секунду я слышу шум тысяч крыльев. Он затихает, поднимаясь на восходящем потоке. Остаётся лишь одно.
Лукан.
Я чувствую его в своей крови. Он здесь, рядом с моим сердцем, где и был всё это время. Я тянусь к тени. Мои ступни касаются края стены, и мир переворачивается. Я больше не падаю — я стою на краю пропасти.
Это башня, которая когда-нибудь станет стеной Вингуарда. Но города внутри нет. Это полая яма, уходящая глубоко-глубоко в недра земли — к последнему оставшемуся Источнику в мире. По краям ямы высятся другие башни. Между ними — кратер, заполненный…
Костями.
Тысячи и тысячи костей. Кости половины человечества, сваленные в эту бездну небытия, очерчивают глубины, которые станут Андеркрастом. Мужчина с золотыми глазами стоит рядом с кем-то ещё и осматривает работу, отдавая указания. Снова слова теряются — их проглатывает ветер. Но я успеваю заметить пергамент.
  
Меня тянет к нему ближе.
Это не план города… Это массивный сигил артифактора. То, что я знаю как башни и дороги — всё это линии, по которым должен течь Эфиросвет. Даже в этом бестелесном состоянии мой желудок сводит судорогой.