Сон ягуара

  
Ана Мария
 
Сказочная судьба докто́ры Аны Марии Родригес началась однажды, четырнадцатого февраля, у берегов Синамайки, в день, когда рыбак по имени Мартин Гамес сделал открытие, вошедшее в историю как одно из самых необычайных в Маракайбо. Весь месяц шел дождь, и приливы последних дней превратили пляж Каймаре Чико в ковер из грязных водорослей и останков мертвых рыб. На берегу некуда было ступить, и Мартин Гамес, возвращаясь с рыбалки на рассвете около пяти утра, едва смог распознать живое существо среди плавника.
  
Осторожно приблизившись, он сначала подумал, что это выброшенный на берег серый спрут, который, должно быть, запутался в водорослях и не может вернуться в море. Заметив, что у существа нет ни щупалец, ни присосок, а только два широких крыла по бокам и серебристое брюшко, он заключил, что это перевернутая черепаха. И только когда он потыкал в него палкой и существо вдруг встало на две совиные лапки, Мартин Гамес понял, что обнаружил посреди Карибов пингвина.
Придя в ужас от этого создания, показавшегося ему апокалиптическим, он помчался за Алехандро Креспо, костариканцем, державшим в нескольких метрах пляжный киоск, и бегом вернулся вместе с ним. Они смотрели на пингвина, крестясь одновременно со страхом и брезгливостью, бормоча себе под нос «Virgen María» [8] и не осмеливаясь к нему прикоснуться. Глаза у птицы были ярко-красные, точно два пламенеющих мака, серо-черное, не пойми какого цвета оперение, а на спине мягкий пушок, гладкий и упругий, как фетровая шляпа. Было под сорок градусов, но она, казалось, переносила жару с достоинством. Благородной посадки голова созерцала их с полуметровой высоты пингвиньего роста с отвагой римского воина. В плавании птица лишилась части перьев на макушке, куска крыла, откушенного морским леопардом, и нескольких когтей на лапах, но сохранила щегольской вид, подчеркнутый двумя кокетливыми желтыми кисточками бровей, которые навели рыбаков на мысль, что это, наверное, самка, ведь только женский пол способен пережить такую одиссею.
Алехандро Креспо понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя.
— Созови-ка деревню, — сказал он Мартину Гамесу. — Надо посмотреть, есть ли тут еще.
С помощью десятка мужчин на пляже устроили облаву. Они вооружились лопатами и граблями, чтобы ворочать кучи водорослей, все утро трясли прибрежные виноградники, пускали собак в кусты, подстерегали малейшее движение под пальмами, но ничего не обнаружили и пришли к выводу, что, вероятно, на свете есть только одна особь этого вида. Чтобы защитить от солнца, пингвина положили в саржевый мешок и отнесли к киоску. Тому, кто его нес, пингвин показался тяжелее кита, но он предположил, что это от тягот изгнания. Птицу поместили в единственный на пляже холодильник, между двумя кусками льда, на кучу бутылок пива, и она, ощутив, наверное, впервые за много месяцев холодную поверхность, прильнула брюшком к заиндевевшей стенке и замерла, уткнувшись клювом в грудь, как будто уснула.
Через несколько часов весь Маракайбо знал, что до его берегов доплыл пингвин. Слух дошел до Института естественных наук, и его директор Агустин Перес Пиньянго, долговязый как свеча мужчина с правильными чертами лица, подскочил точно ошпаренный. Уже четыре года, как он возглавил институт, и все это время искал способы обогатить свои познания о редких видах с упорством энциклопедиста. Его уже вызывали, например, когда нашли рог нарвала в луже на скотном дворе, когда в болотах Перихи заблудился ламантин, когда однажды кашалот доплыл до Санта-Барбары по реке Эскаланте. Но он и представить себе не мог, что ему сообщат о таком необычайном случае: поимке пингвина, который приплыл с полюса в тропические воды, пережив девять тысяч километров опасностей. Агустин Перес Пиньянго прыгнул в машину и покатил на север, к Синамайке.
Когда он добрался до пляжа Каймаре Чико, вокруг киоска уже столпилась вся деревня. Алехандро Креспо, гордый, как епископ, за один боливар поднимал крышку своего холодильника и показывал пингвина. Звучал дружный смех, и каждый хотел высказаться о его дальнейшей судьбе. Одни говорили, что надо выпустить бедолагу в море, и пусть инстинкт приведет его обратно в полярные воды. Другие предлагали импровизированный аукцион, прямо здесь, в киоске, пока не прибыли власти. Кто-то хотел достать его, поднять повыше и толкнуть, чтобы посмотреть, полетит ли. Но Агустин Перес Пиньянго, натуралист-самоучка, человек умный и добросердечный, изучавший в свое время музыковедение и языкознание, решительно шагнул к Алехандро Креспо и потребовал открыть холодильник.
— Один боливар, если хотите увидеть дикаря, — сказал ему Креспо.
— Здесь только один дикарь, и это вы, сеньор. Во имя науки откройте, — властно повторил он свое требование.
Он показал всем институтскую карточку, чтобы придать веса своим словам, и крышку подняли. Внутри он различил в полумраке черный свернувшийся комок, а в центре его алый огонек, который мог быть глазом. Там, прикорнув в углу, лежал пингвин, спина его округлилась, тело осело на лапы. Директор видел его спереди, но голова была повернута набок. Он смотрел на своего визави единственным пламенеющим глазом, красным и грозным, и Перес Пиньянго нашел его изумительным. Он показался ему легендарным, нереальным созданием, а дальнее плавание и исход добавили сказочности, и этот глаз, казалось, исподтишка судил человека с таким незаурядным животным умом, что тот смутился.
— Это не дикарь, — взволнованно произнес Перес Пиньянго. — Это хохлатый пингвин.
Это имя, несмотря на его ученое звучание, никого не убедило. Одна дама, нагруженная сумками с покупками, шагнула вперед:
— А по-моему, его зовут Поликарпио.
Толпа одобрила общим гомоном. Пингвину принесли ведро рыбы. Он набросился на нее со зверским аппетитом. Пока он ел, пригнали фургон-рефрижератор, чтобы отвезти пингвина в Маракайбо, и загружать его в кузов пришлось вчетвером, потому что он не только был еще тяжелее прежнего, но и отчаянно отбивался, раздавая удары клювом направо и налево и испуская дикие крики, каких никто никогда не слышал.
Когда после часа пути по зигзагам иссушенных солнцем равнин открыли двери фургона, его нашли лежащим на боку, еще живого, в луже рвоты, от которой воняло тухлыми водорослями и полупереваренной рыбой.
— У этого вида морская болезнь развивается на суше, — оправдывался Агустин Перес Пиньянго.
На следующий день ветеринар пощупал ему пульс, но понял, что не знает, как его измерить, потому что к пингвину он прикоснулся впервые. Через неделю явились американские и немецкие ученые, они специально приехали из исследовательских центров сфотографировать птицу, изучить ее поведение, привычки, питание, выносливость, чтобы понять, как она могла так цепко держаться за жизнь, что приспособилась к тропическому климату.
Ни одна газета не упустила случая поместить статью о Поликарпио, любимце всего города, ставшем для одних журналистов последним из своего вида, а для других — первым из грядущего нашествия. Опубликовали объявление, чтобы узнать, не терял ли питомца какой-нибудь иностранный корабль или морской зоопарк. Когда никто не откликнулся, решили, что он, возможно, сбежал с судна, нелегально перевозящего редких животных. Эта гипотеза осталась самой правдоподобной, а через несколько недель все его движения были описаны и классифицированы так дотошно, а часы сна высчитаны так заботливо, что об этой южной птице уже знали больше, чем о розовых фламинго, живших на берегах озера две тысячи лет.
  
Пингвин был отправлен в зоопарк Маракайбо, где его выставляли напоказ полгода. Чтобы посмотреть на него, надо было заплатить немало, четыре лочас, однако говорили, что в зоопарке побывало около трехсот тысяч человек. Но Поликарпио в большой клетке, куда его поместили, поворачивался спиной к толпе. Можно было различить только его затылок, согнутую шею, часть макушки и маленький хвостик, высовывавшийся снизу из густого оперения и похожий на сжатый кулачок. Пингвин часами стоял неподвижно, с закрытыми глазами, уткнувшись клювом в грудь и опустив плечи, видно, пытался побороть тропическую жару экономией движений. Вид у него был невыразимо печальный. Его можно было принять за статую из черного дерева, задвинутую в угол.