Сон ягуара
— Я завтра уезжаю в Маракайбо. Ты поедешь со мной.
Ему и в голову не приходило, что этот отъезд в Латинскую Америку, это бегство к своим корням, будет и его первым путешествием к себе. Когда Кристобаль паковал вещи, заразившись поспешностью матери, он положил в чемодан тома с летописями стран Вест-Индии и карты мореплавателя Пигафетты и пересек океан на борту самолета французской авиакомпании, где пили шардоне и ели лионские фрикадельки.
Он приземлился в мире банановых рощ и недостроенных автострад, в невыносимой жаре, и первым, что его удивило, был сильный запах горючего, которым провонял весь Маракайбо. Из машины, которая везла его в дом на улице 3Н, он рассматривал белые фасады домов, почерневшие от дыма воспоминаний и пыли прошлого, собак, лакавших воду из канавок, сидящих в тени женщин, которые защищались от жары тысячей уловок, передаваемых из поколения в поколение, братьев-доминиканцев на площадях, еще писавших любовные письма за десять сентимо, американские седаны, соседствовавшие с тележками, запряженными синими осликами, и спрашивал себя, не те же ли это ослики, что некогда везли одиннадцать тысяч фунтов золота на выкуп Атауальпы.
Это зрелище, полное контрастов, не имевшее ничего общего с тем, что он себе представлял, разочаровавшее его и манившее одновременно, запало ему в душу, как новый роман, который еще предстояло прочесть. Все стало материей. Он еще не знал, что писать станет для него биологической потребностью. В тот день на заднем сиденье машины он еще не осознал масштаба окружающего, даже когда проехали старый порт, куда некогда, почти век назад, сгрузили забрызганную грязью статую Симона Боливара, вокруг которой сформировались мечты Антонио Борхаса Ромеро.
В полдень Кристобаля впустили в дом через сад, полностью заросший ежевикой и розами, где когда-то увенчали Педро Клавеля дождем гвоздик. Он понял, что находится в доме детства своей матери, потому что на стенах еще висели открытки с видами Парижа, а в сутолоке десятков людей, что сновали, готовясь к траурному бдению, он как будто узнавал знакомые лица, которые она показывала ему в старом альбоме, хранившемся в сундуке, когда-то в одно далекое французское воскресенье.
Пока Венесуэла беседовала с незнакомцами в коридоре, Кристобалю пришлось ждать в белом гамаке в саду, где сидел в последние годы Антонио, смотреть на монстеры с раскрывшимися листьями, на горшки с бугенвиллеями, которые Эва Роса поливала каждое утро, и обмахиваться веером, отгоняя комаров, разбушевавшихся в жару. Он разглядывал ветви мангового дерева, под которым была похоронена Немая Тереса с семенами во рту, и думал о тайнах, хранимых этим домом, когда пришла мать, взяла его за руку и повела в комнату, которая пятьдесят лет была спальней его бабушки и деда.
Две монахини молились посреди помещения, сидя на деревянной скамье. Они не встали, когда вошел Кристобаль. В амальгаме зеркал, в которые никто больше не смотрелся после смерти Антонио, и в старых занавесках, изъеденных ветхостью, висела такая осязаемая, такая густая тишина, что Кристобаль мог бы сжать ее руками. В этой супружеской спальне, когда-то самой блестящей и самой оригинальной во всем городе, теперь стоял неотвязный запах старости. Венесуэла держала его за руку, пока они не подошли к лежавшему у дальней стены телу Антонио. Поравнявшись с ним, она не смогла сдержать безмолвного рыдания.
— Вот твой дед, — сказала она. — Вечный ректор.
Кристобаль, ничего не зная об этом человеке, посмотрел искоса на маленького старичка, как на восковую фигуру, скользнул взглядом по бледной коже и костлявым скулам, но не смог себе представить, что этот безжизненный застывший лик мог когда-то пройти по жизни с таким блеском. Эта фигура напомнила ему описания патагонцев, читанные в рассказах голландского мореплавателя Себальда де Веерта, где описаны их непомерные тела с такими кулачищами, что в них можно сжать быка. Кристобаль ощутил нечто сравнимое с тем, что чувствовали искатели приключений, открывая реликвии воображаемого прошлого, но назвать это чувство он смог только позже, в день, когда решил написать эту историю.
Похороны были назначены на первую субботу июля. В тот день в Маракайбо состоялось одно из самых ожидаемых погребений своего времени. От буржуазных кварталов до самых бедных пригородов, от вершин сьерры до дебаркадера старого порта звучал медленный похоронный марш, и длинная колонна незнакомцев, людей из народа, с опущенными головами, в трауре, с вплетенными в волосы черными лентами, шла мимо его гроба, пока Венесуэла зажигала свечи в форме голубей. Антонио похоронили со всеми его медалями и дипломами, и столько памятных вещиц положили в гроб, столько амулетов и талисманов в карманы, что понадобилось восемь человек, чтобы его нести. Извлекли и статую Сан Бенито, и фигуру святого Луки в тяжелом одеянии, их пронесли вокруг площади, и музыканты играли баллады, в которых пелось о моряке, женатом на море.
Колокола собора звонили во всю мочь, и церемония продолжалась четыре часа без перерыва. Никого никогда так не предавали земле в Маракайбо. Даже небо было безмерно печально. Тело опустили в могилу, засыпали цветами, и Антонио навсегда остался узником под землей, как те греческие статуи, что падают в сражениях, оставляя по себе память о величии и растрескавшемся мраморе.
* * *Смерть Антонио стала предвестьем кончины Аны Марии. Попугаи-неразлучники всю жизнь живут парой, и, когда уходит один, другой умирает от любви, — так и она, похоронив мужа, потеряла вкус к жизни. После похорон, после всех выдержанных боев, после ста прожитых лет демократии и диктатур, республик и революций, нефтяного бума и государственного переворота она поняла, что достигла границ своего тела так же быстро, как и границ своего века. Мир был еще безумнее, чем когда она предложила Антонио удалиться в беседку на время диктатуры. Сославшись на то, что никто больше в ней не нуждается, потому что все покинули дом на улице 3Н, она заперлась в своей комнате, включила стационарный телефон, поставив его посреди кровати, положила голову на четыре подушки и не выходила до того дня, когда ее положили в гроб.
Никто больше ее не видел, никто не знал, что сталось на склоне дней с первой женщиной-врачом Сулии. За шесть лет открыли новые станции метро, подожгли тюрьму Сабанета, короновали самую красивую женщину мира на конкурсе «Мисс Вселенная», приехал из Ватикана папа, чтобы освятить базилику Божьей Матери Коромотской, кремировали погибших при землетрясении в Кариако и при взятии Террасас-дель-Авила, наблюдали солнечное затмение, погрузившее страну в полную темноту, но среди всех этих потрясений Ана Мария не покидала своей комнаты. Шесть лет за ней не знали никакой связи с внешним миром до второго февраля 1999 года, и только в этот день ее вынесли на улицу в кровати с балдахином шестеро туземцев, в тот самый день, когда по всем телеканалам объявили, что молодой лейтенант в красном берете, которому не удался государственный переворот четвертого февраля 1992 года, стал президентом Венесуэлы.
Он провел два года в тюрьме. Ежедневно, ежечасно к нему приходили люди, приносили еду, книги, доставили холодильник и плиту, а когда он вышел на свободу, пришлось установить кордон, потому что половина города столпилась вокруг тюрьмы, чтобы увидеть самого любимого страной зэка. Он основал партию, развернул избирательную кампанию, и в день выборов бюллетени несли из центра города, из бараков и бидонвилей, от вооруженных сил, от средних классов в поисках иллюзий, все эти руки, что аплодировали, когда его волокли по улицам в тюрьму Яре.
За несколько месяцев были созданы органы народной власти, открыты банки микрозаймов и кооперативы, отменено платное обучение, выделено министерство исключительно по правам женщин, подписана новая конституция. Национализировали издательства, чтобы книга стала дешевле бутылки воды. В самых бедных домах лежали на ночных столиках одни и те же классики и тонкие сборники стихов неизвестных авторов, случайно найденные в книжном магазине. Были организованы дебаты об интересах общества, которые никогда в истории страны не выходили за рамки узких политических кругов. Во дворец Национальной ассамблеи шли местные ассоциации, группы экологов, организации по защите прав человека. Дебаты транслировались по телевидению, чтобы закон не был ничьей привилегией.