Сон ягуара
Это был капитан своего собственного корабля под названием «Эль Наутилус». Он заходил в Сеуту-дель-Агуа, Мопоро, Ла-Дификультад и другие порты на юге озера. Любил петь кубинские болеро. Антонио увидел его, когда он что-то говорил в глубине зала, изящно жестикулируя в окружении девушек. Его тело расслабленно полулежа покоилось на марокканских пуфах, у него были густые волосы и мелкие зубы, из них один золотой, после сорока лет потребления табака все скукожившиеся и слипшиеся в гроздь. Внимание Антонио привлек прежде всего его голос. Высокий голос, гармоничный, нежный, таким говорят с детьми, а у женщин он вызвал нездоровое любопытство. Элиас выглядел одновременно севильским цыганом и английским джентльменом, необузданным и в то же время утонченным, и смутно напомнил Антонио профиль Освободителя, который он видел несколько лет назад, когда бронзовая статуя приземлилась на набережные Санта-Риты.
Здоровяк, весельчак, говорун, он знаком подозвал Антонио и попросил у него огня, чтобы прикурить сигарету. Голова его была полна забавных историй, услышанных за время путешествий. Он знал мелодию ветров, язык приливов и столько лет ходил на своем «Наутилусе» вдоль побережья, что был в курсе молвы всех портов, всех деревень, попадавшихся на его пути, от Консепсьон до диких пальм Бобуреса, и знал всех по именам, даже тех, кого никогда не встречал. Он опрокидывал стакан за стаканом «Олд Парр» с девушкой на коленях и, рассказывая, как однажды вез на борту президента Хуана Висенте Гомеса, расстегнул свой жилет с золотыми драконами и достал маленькую коробочку. В ней была машинка для скручивания сигарет. Прямоугольник из жести серебряного цвета, украшенный тонким узором. Эта машинка так походила на ту, что была у Антонио, что тот, не удержавшись, воскликнул:
— Забавно!
— Что? — спросил моряк, лизнув бумагу.
Тут Антонио достал свою машинку и показал ему. Рука моряка замерла, и глаза его наполнились слезами. Он загрустил, словно внезапно настигнутый чувством вины. Казалось, ему стало стыдно, и женщину с колен он согнал. Ничего не объясняя, заплатил за выпивку, повернулся к Антонио спиной и скрылся.
Через несколько недель Элиас пришел снова с африканскими ожерельями на шее. Он вернулся из нелегкого путешествия в Санта-Аполонию с приверженцами культа Марии Лионсы под предводительством Бабеля Бракамонте, высокого индейца неопределенного возраста, потомка легендарного братства золотоискателей и старателей, колдуна, который владел черной магией и ходил за раковинами каури в пещеры Чивакоа. На пятый день плавания Бабель Бракамонте напоил его крепким настоем на крови тапира и обкурил черным табаком, под действием которого Элиас отправился в путешествие внутрь себя.
Он вернулся к истокам своего детства. Вновь пережил все этапы жизни, с того дня, когда при нем сделали две совершенно одинаковые машинки для скручивания сигарет, и до трагического утра, когда, похоронив жену, дрожа от страха и одиночества, он оставил своего единственного ребенка на ступеньках церкви, спрятав одну из машинок в складках пеленки. Антонио, ничего обо всем этом не знавший, не успел налить ему еще стакан: моряк достал из своей сумы сложенный вчетверо листок бумаги и подвинул к нему по стойке. Элиас, при обычной его легкой повадке, сделал это с заговорщической серьезностью, словно заключая пакт, и Антонио убрал письмо в карман, молча глядя на него со смешанным выражением опаски и любопытства, не подозревая, что тем самым принимает немую клятву доверия, которое будет с ним до самой смерти.
Это письмо было адресовано некоему дону Виктору Эмиро Монтеро, родному брату Элиаса. Оно было написано нетвердой рукой, с усилием человека, отвыкшего писать. Пробежав его глазами в своей каморке с низкими балками, Антонио узнал, что, по загадочной причине, которая останется ему неизвестна еще много лет, этот моряк просил дона Виктора Эмиро взять мальчика к себе, дать ему достойный кров и отправить в школу. Элиас приложил к письму пачку банкнот на расходы, не дав больше никаких объяснений. Два месяца Антонио ждал его возвращения, чтобы проникнуть в эту тайну, но так и не узнал ничего больше ни о брате, ни о том, кем был этот бродяга-моряк, потому что тот с тех пор в «Мажестике» не появлялся.
В иных обстоятельствах Антонио украл бы деньги, порвал письмо и выбросил в первую же мусорную корзину в баре. Однако оно пришло как раз в тот момент его жизни, когда ему начал приедаться «Мажестик» с его нескончаемой чередой пьяниц и драчунов, с его дамами полусвета и полицейскими в штатском, место, где все было основано на подспудной скаредности, продажной ревности, расчетливом соблазне. И он решился пойти на риск. Незадолго до полудня надел свой единственный льняной пиджак, плетеные сандалии и смазал помадой волосы. С тем же мужеством, какое он проявлял в течение всего пребывания здесь с того дня, когда Атилио Берениче рассказал ему про этот бордель, Антонио зашил письмо в лацкан своего пиджака и отправился в комнату Лукреции Монтильи. Она удивилась его приходу и одновременно смешалась, потому что он впервые постучал в ее дверь, но еще она думала, что он попросит о прибавке жалованья.
— Я пришел сообщить вам, что ухожу из «Мажестика», — твердо сказал он.
Не столько сама фраза смутила Лукрецию Монтилью, сколько убежденность, с какой она была произнесена. В этом молодом человеке, хладнокровном и уверенном в себе, одетом в льняной пиджак и модно причесанном, она не узнавала покорного, дрожащего мальчишку, которому два года назад открыла дверь своего заведения. Столкнувшись с его решимостью, она поняла, что удерживать его бесполезно, но инстинкт старой лисицы побудил ее попытать счастья в последний раз. Она подняла руку, унизанную золотыми браслетами и кольцами, и сделала ему знак приблизиться. Антонио, однако, не дал поймать себя снова.
— Не в этот раз, — сказал он.
Лукреция Монтилья расхохоталась:
— Сколько тебе лет?
— Четырнадцать.
— Ты выглядишь старше, омбресито. А теперь ступай. Я не хочу больше тебя видеть.
Антонио покинул обитель Лукреции, освободившись от всех сомнений. Он сложил свои вещи в плетеный саквояж, пересек комнату с обитыми тканью стенами, где когда-то сметал волосы Леоны Коралины, и в тот же вечер покинул «Мажестик», не оглядываясь. Он оставил позади сказочные изгибы дев Амброзиуса Эингера, взрывы смеха в ночи, будившие соседей, запах пиратских бесчинств, смешанный с тяжелым духом напудренных грудей, и именно потому, что это царство любовных похождений и людских горестей стало основополагающим в его жизни, был уверен, что никогда сюда не вернется.
Поэтому он не видел пожара «Мажестика» несколько лет спустя, в июльский вторник, когда один клиент бросил окурок в нефтяную лужу и от былой славы красивейших шлюх на Карибах остались лишь обугленные балки да клочья обгоревших простыней. Не ведал он и того, как этот дом, такой известный и уважаемый, занял столько места в коллективной памяти, что весь город поднялся, чтобы отстроить его. Он не знал, что Совет предоставил новое место, что форт Сан-Карлос дал дерево для балок, жители Эль-Мохана собрали бочонки кокосового масла для ламп, а больница Сан-Хуан-де-Диос пожертвовала тридцать четыре кровати с железными стойками, пружины которых обильно смазали нежным миндальным маслом из уважения к соседям. Не видел Антонио и открытия «Нового Мажестика» под покровительством Девы Марии Снежной, с импровизированным оркестром духовых и струнных и мессой, которую служил знаменитый прелат монсеньор Акилес Пенаска, не видел, ибо в этот час уже собрал вещички и отбывал по адресу упомянутого в письме дона Виктора Эмиро, где ждала его новая судьба.
* * *Дон Виктор Эмиро Монтеро de todos los santos [6] был адвокатом. Он жил со своей женой Пруденсией Росарио, урожденной Ромеро, и восемью детьми в квартале Эль-Эмпедрао, возле церкви Святой Лусии, в большом доме, который достраивался по его распоряжениям по мере рождения детей. Когда родились его сыновья Хосе Доминго, Мануэль и Сиро Альберто, он пристроил крыло, в котором было две комнаты с нарисованными на стенах туканами, потом ему пришлось расширить жилище три года спустя, добавив комнаты побольше, потому что с появлением Луиса, Гильермо и Ауры стало слишком тесно.