Желтый адмирал (ЛП)

В уважающем себя доме обязанностью дворецкого, – более того, его привилегией, – было приносить полученные письма, доставая их из кожаной сумки, в которую их положил почтмейстер в Вулхэмптоне, рассматривая их с обеих сторон и раскладывая на подносе. Вулкомб по-прежнему оставался уважающим себя домом, хотя и находился под серьезной угрозой и управлялся с самым строгим минимумом расходов; но должный порядок нарушался каждый раз, когда появлялся рулевой капитана. У него было непоколебимое представление о собственных привилегиях; и поскольку Мэнсон, потомственный семейный дворецкий, знал, что рулевой со сломанным носом нокаутировал или иным образом вывел из строя всех претендентов на звание чемпиона по боксу на средиземноморском флоте, он ограничивался словесными жалобами, и Бонден, пригладив волосы и застегнувшись на все пуговицы, сам вносил поднос с почтой.
  
У Джека Обри были определенные правила, смешанные с суевериями, и одно из них обязывало его первым брать самое ближайшее письмо. Софи не стесняла себя подобными церемониями и сразу же потянулась за конвертом, адрес на котором был написан знакомым почерком и снабжен почтовым штемпелем Ольстера: оно было от ее сестры Фрэнсис, молодой, хорошенькой и практически нищей вдовы, которая превратила свой большой дом в маленький пансион для девочек, где с помощью их бывшей гувернантки воспитывала близняшек Обри, Шарлотту и Фанни, а также около десятка других детей. Она приложила к письму два письма от них, написанные на розовой сатинированной бумаге. Софи, как глубоко любящая мать, перечитала их дважды и с таким удовольствием, что слезы навернулись у нее на глаза. Положив письма дочерей на колени, она выбрала из множества другое – на редкость неудачный выбор, который вызвал слезы совсем другого рода, или почти вызвал, потому что к этому времени у нее уже была большая практика в сдерживании их потока.
Оба отложили свои письма и посмотрели друг на друга.
– Какие новости, милая? – спросил Джек. Она сидела спиной к свету, и он не видел, как сильно она расстроена.
– Хорошие новости от Фрэнки и девочек, – сказала она, и он услышал, как дрожал ее голос. – но Клаттоны пишут, что сейчас такие тяжелые времена и стоимость удаления всех гравировок так высока, что они не смогут предложить за сервиз с Ямайки больше, чем за обычный лом, – Джек кивнул, но ничего не сказал. – А что было в твоем? – продолжила она, потому что они решали все вопросы на равных, без каких-либо секретов с обеих сторон.
– Это от Лоуренса, – сказал он. – В разрешении на апелляцию было отказано.
Она переварила услышанное. В том, что касалось этого конкретного дела, рухнули все их последние надежды.
– Нам придется продать Эшгроув, – сказала она после паузы. – Кредиторы ведь ждать не будут.
Джек бросил на нее любящий взгляд. То, что она сказала, было правдой. Это было единственное очевидное решение, поскольку Вулкомб был родовым имением без права распоряжения; но вряд ли он сам осмелился предложить это. Эшгроув принадлежал ей, и он не мог его ни продать, ни заложить; он принадлежал ей полностью, и даже юридически это было так, по соглашению сторон, – дом, который они планировали вместе, но строила его, конечно, почти только она сама, поскольку Джек так надолго уходил в море. Несмотря на то, что это был уединенный дом в лесу, он был удивительно удобным для морского офицера, в пределах видимости Портсмута, и в настоящее время он был сдан в аренду одному адмиралу, который очень хорошо распорядился призовыми деньгами и неоднократно намекал на его покупку.
– Передай мне письма девочек, – попросил Джек. Прочитав их, он сказал: – Боюсь, ты ужасно по ним скучаешь, но на самом деле гораздо лучше, что они сейчас с Фрэнки. Для детей нет ничего хуже, чем дом, над которым нависли судебные иски: угрозы, которых они толком не понимают, все вокруг рушится, родители почти всегда печальны или раздражены, все время встревожены, – Он говорил, основываясь на личном опыте, поскольку склонность его отца к судебным тяжбам была даже сильнее, чем другие недостатки его характера; она сделала короткую жизнь матери Джека такой несчастной и временами так угнетала его жизнерадостное детство, что даже сейчас этот дом омрачал его настроение, – он никогда не был по-настоящему счастлив в нем, за исключением тех уголков, которые находились позади него, на конюшенном дворе, в саду, обнесенном стеной, и в дальнем саду с гротом. – Но я думаю, Джордж еще слишком мал, чтобы чувствовать это. И в любом случае, мы не ссоримся.
– Нет, мой дорогой, – сказала она, ласково глядя на него. – Но ему одиноко, бедному ягненочку. Давай посмотрим остальные? Может, нам обоим вдруг достанется наследство.
Неожиданного наследства не оказалось, но лицо Джека озарилось радостью, когда он перевернул последнее письмо из своей ничем не примечательной стопки.
– О, это от Стивена! – воскликнул он, вскрывая печать. – Клянусь Богом, они будут здесь сегодня! Стивен, Диана, Кларисса Оукс, Бригита, Падин, вся компания. Вот здорово! Вот послушай, милая: "Мой дорогой Джек, могу ли я навязать вам себя, всех своих женщин и многочисленную группу последователей на неопределенный срок? Диана (которая шлет вам привет) говорит, что это чудовищно невежливо, особенно без предупреждения; но я успокоил ее, сказав, что между нами все было уже условлено: мы встречались в "Блэкс", где вы подчеркнули всю необъятную пустоту вашего роскошного дома. И я ни за что на свете не стал бы обижать вас, снимая жилье, пока мы не сможем найти подходящий дом..." Милая, что случилось? Разве ты не рада?
– О, ну, конечно, рада! Я так люблю Стивена. Я люблю свою кузину, и я в полном восторге, насколько это возможно для женщины, у которой ничего не готово даже и для одного гостя, не говоря уже о целом полку, включая эту миссис Оукс, – вообще ничего, а на обед снова должен был быть вчерашний пудинг с бифштексом, и больше в доме ничего нет. Нам придется поместить их в восточном флигеле, – видит Бог, там достаточно места, но там не прибрано, там не убирались с Михайлова дня, – Она вскочила, собралась с мыслями и поспешила из комнаты, бросив: – Я ни за что не успею подготовиться вовремя.
По своим стандартам она была совсем еще не готова, когда карета, запряженная четверкой, которой с шиком управляла Диана, плавно проехала по двору и остановилась точно у подножия лестницы, высадив просто невероятное количество людей; однако она стояла у гостеприимно распахнутой двери, бледная, но уже одетая по случаю, сознавая, что главные комнаты восточного крыла так же безупречны, как палубы военного корабля (и убраны почти с таким же усердием), что удивительно вовремя подаренная оленина обеспечила им ужин и что сохраненный сервиз с Ямайки, поднесенный вест-индскими купцами капитану Обри за то, что он избавил их от каперов, позволит подать ее с блеском.
Она встретила их радушно, поцеловала Диану и Бригиту, сделала миссис Оукс глубокий реверанс и выразила надежду, что видит ее в добром здравии, а затем повела их в голубую гостиную пить чай, пока выносили их багаж и пока Джек, Стивен, пожилой грум и мальчишка-конюх загоняли прекрасную карету и упряжку гнедых в конюшню и каретный сарай.
– Диана, – позвал Джек своим громким голосом, входя и отряхивая овсяную пыль с камзола. – где вы раздобыли этих великолепных животных?
– Я одолжила их у моего кузена Чамли, – сказала она. – Мы встретили его в Бате – мрачного, как кастрированный кот, прикованного приступом подагры к креслу; он сказал, что лошади изнывают от недостатка физической нагрузки, и это портило ему настроение. Тогда я предложила поехать на них сюда, а он отправит своего кучера забрать их в четверг.
  
– Должно быть, он высокого мнения о ваших способностях, – сказал Джек. – Однажды я попросил его одолжить мне простую тележку с самой обычной клячей, которая могла бы ее тащить, всего на час или около того, но он мне отказал.
– Джек, – ответила Диана, улыбаясь. – на ум приходят тысячи острот, каждая из которых лучше предыдущей, но я не произнесу ни одной. Это поразительный пример великодушия бедной слабой женщины, которая редко придумывает что-нибудь остроумное, пока для этого не становится слишком поздно.