Шанс (СИ)

— Мы не отвечаем за гибель горожан. — холодно возразил протос.
— Серьезно? — вернулся на греческий язык император. — А кто стоит за плечами городских элит? Разве не вы? Разве не вы поддерживаете тех людей, которые грабят город и загоняют его в могилу? Разве это не соучастие?
— Вы обвиняете Афон? — напряженно спросил настоятель Великой Лавры.
— Ну что вы? Я просто озвучиваю факт. — максимально добродушно ответил император.
  
Повисло тяжелое молчание.
Несмотря на отрицание — это обвинение. И такое, которое можно и в толпе выкрикнуть. А потом иди — отмывайся…
— А если вы не удержите город? — наконец спросил протос.
— Такое тоже возможно. — охотно согласился император. — Но одно дело, когда честно старались и не справились, и совсем другое — действовать или бездействовать во вред. Это разная мера вины.
Они еще помолчали переглядываясь.
Недолго.
Было видно, что иерархи просто психологически не готовы что-то обсуждать дальше. Им требовалось подумать и переосмыслить позицию…
— Ты говоришь о смерти… будто ты уверен, что знаешь путь событий. — осторожно произнес настоятель Иверона.
— А у вас есть сомнения?
— Этот исход весьма вероятен, — нехотя согласился настоятель Ватопеда. — Но мы все смертны.
— Куда важнее сохранить не жизнь, но веру. Чистую веру! — твердо и уверенно произнес настоятель Хиландара.
— Поглядите на Сирию, Иудею, Египет и прочую Африку. Раньше все люди в тех краях были христианами. А сейчас? Много их осталось? Они живут, что при языческом Риме. А ведь в свое время иерархи тех мест поверили обещаниям мусульман. Но вот беда — как они перестали быть нужны… Возможно, я не прав, но, если бы от клира Антиохийского патриархата зависело бы взятие Города, османы и им давали сладкие обещания и гарантии.
— Куда приходит католичество, там тоже нет места православию. — с нажимом и нескрываемым ядом возразил Хиландара, которого особенно остро задели слова императора. — Да, крестоносцы — не мусульмане, но София помнит их сапоги!
Константин кивнул.
— Вы совершенно правы. Католичество — зло. Тут и спорить не о чем. Но оно хотя бы крест. Хотя бы Евангелие. Хотя бы христианство. Да, искаженное. Но там можно бороться за истину внутри христианства. Под исламом же вы боретесь не за истину, но за то, чтобы тебя оставили в покое. А покой убивает веру тихо.
Протос прищурился, но настоятель Иверона его обогнал:
— Вы говорите, что ислам — воплощенное зло…
— Нет, — перебил его император. — Ислам не зло, но испытания. Жизнь под ним опасна не потому, что он заставляет отречься, хотя и это тоже, а потому что размывают веру. Медленно. Шаг за шагом. По чуть-чуть. Она уходит через привыкание. Через молчание. Через удобства. Как песок сквозь пальцы. Там, где вера сохраняется ценой молчания, она перестает передаваться. А если вера не передается детям — она уже погибла. Чистая ли, грязная ли… без разницы.
Иерархи промолчали, чуть насупившись. Император же продолжил, холодно и сухо:
— Вы живете в логике, что нету разницы под чьей властью жизнь. Но правда жизни в другом. Кто бы ни пришел, он установит ту веру, которую посчитает нужным. И вопрос лишь в том — стоит ли крепкой драки наша вера? На что вы готовы пойти ради ее спасения?
Собеседники аж вздрогнули и побледнели. Вон как их лица исказились.
Было видно — дальше беседы не будет. Поэтому он поклонился им по-японски, глубоко, но сохраняя спину прямой. Через что стараясь подчеркнуть собственное достоинство, при котором поклон есть, но спина не сгибается.
— Хорошего вам вечера. — максимально торжественно произнес он.
Развернулся.
И вышел.
А под куполом Софии пятеро остались стоять в полосах пыльного света…
Константин же построил своих людей, что ожидали возле храма, и направился во дворец организованной колонной. Через порт. Давно он туда не заглядывал и не «демонстрировал флаг».
А там… в храме… прячась в тенях находились горожане. Из простых, но уважаемых. Немного. Десятка два разного рода мастеров и простых, приходских священников из мелких церквушек с окраин города.
И они слушали.
И они слышали.
И именно из-за них Константин переходил на латынь, которой они не владели, чтобы не выдать прежде времени замысел.
Сейчас же, удаляясь от Святой Софии, император просчитывал сценарии будущего эха. Город услышит этот разговор. И город на него отреагирует, вынуждая Афон действовать. Вся интрига заключалась в том — какая партия у них победит и… как именно они сделают то, что ему нужно…
 Часть 2 
 Глава 3 
1449, июнь, 22. Константинополь
Вечерело.
Тени медленно, но уверенно ползли через простор Золотого Рога, собираясь пожрать его весь. Джованни Джустиниани стоял у окна с кубком в руке и наблюдал за этим почти мистическим действием.
— Красиво, — произнес император, встав рядом.
— Вы думаете?
— Напоминает древние легенды о том, как тьма пожирает всю сущее, но лишь для того, чтобы оно возродилось утром.
— Я рад, что вы не теряете присутствия духа, — улыбнулся Джованни, прекрасно понявший намек.
— Зеленый прилив в тюрбанах не самое ужасное, что случалось с Imperium… Romanum. Да, положение тяжелое, но не безнадежное.
Собеседник промолчал.
Он думал иначе, но спорить не собирался. Император же продолжил:
— Вы везете шелк сюда из Персии через Трапезунд. А потом его забирает Венеция, вместе с основной прибылью.
— Печально, но такова жизнь.
— Вам не кажется, что в этом есть что-то неправильное? — вежливо улыбнувшись, спросил император. — Лично меня смущает слово «Венеция» рядом с основная выгода и удивляет отсутствием там нас.
— Нам нет смысла самим возить товары в Италию, Францию и Испанию. — равнодушно ответил Джованни. — Потому что венецианцы контролируют там порты. Мы вынуждены перепродавать свои товары им.
— Ну, друг мой, это слишком в лоб, — улыбнулся император. — Нет. Просто… я знаю, как сделать так, чтобы Венеция платила больше.
Джованни медленно повернулся к нему.
— Да? Я вас внимательно слушаю. — произнес он, вперившись очень внимательно в глаза собеседнику.
Опытный военный, командир силового крыла дома Джустиниани, он еще и административные вопросы отмечал. Поэтому находился в перманентном поиске источников доходов.
Наемники, которых им приходилось содержать, требовали денег.
Много денег.
Флот и того больше.
Поэтому он отреагировал просто и предсказуемо.
— Задумка проста. — сказал император. — В Европе есть только два места, где хватает мастеров, умеющих работать с шелком. У нас тут — в Константинополе, да в Венеции. Цена шелка-сырца и готовых крашеных тканей отличается в сотни раз в пересчете на массу. Вам не кажется, что если нам в складчину перерабатывать все сырье тут, в Городе, то Венеции придется покупать готовые ткани и платить за них намного больше, чем за сырье?
— Ну… — задумчиво промычал Джованни. — Есть еще Сирия, через которую тоже идет шелк. Хотя… там как раз только готовые ткани продают.
— Вот видите? Осталось найти деньги, чтобы скупать сырец. А потом, переделывая его в пряжу и ткани, продавать дальше — Венеции.
Джованни усмехнулся, но промолчал.
— Думаете о том, чтобы организовать это в Галате? — лукаво подмигнул ему император.
  
— Думаю, — честно сознался Джованни, — но… едва ли это возможно.
— Венеция…
— Венеция, — кивнул визави. — Там ее присутствие слишком сильное.
— Именно. А здесь, в большом Городе я смогу обеспечить безопасности.
— У вас есть для этого войска?
— Во Влахерне стоит много пустующих корпусов, которые когда-то были дворцами. Он огорожен стеной. Привести их в порядок недорого. Как и защищать.