Шанс (СИ)

Время тянулось.
Осужденные уже даже не и слушали. Глаза опущены… погасшие. Вначале еще там читалась надежда. Искорки. Потом ее сменил ужас. А дальше… пустота… просто пустота.
Бойцы дворцовой стражи, стоявшие тут же, тоже менялись.
Если вначале они смотрели на коллег с сочувствием, то к концу этого действа, скорее со злостью, а в чем-то даже и с отвращением, считая, что те их предали и бросили умирать перед лицом грядущей угрозы…
  
Наконец, настал момент истины.
Константину требовалось отдать приказ и… все. Их бы вполне охотно удавили.
Но он молчал.
Смотрел на них и молчал.
— Государь? — спросил Иоанн.
— Враг на пороге, — тихо и с раздражением произнес император. — А мне нужно казнить этих мерзавцев. Это дьявольские происки, не иначе. Ибо каждый верный воин может стать той малостью, которая отделяет победу от всеобщей гибели.
— Да, государь, — согласился щитоносец. — Но ведь вы их осудили.
— Осудил, но… есть тот, кто может их помиловать, — сказал Константин и, подняв глаза к небу, перекрестился. — Наш небесный Император, что правит всем сущим.
— Но как? — пролепетал Георгий.
— Я прошу всех, кто стоит здесь и слышит меня, принести клятву молчания. Иных прошу удалиться.
Тишина.
Никто не сдвинулся с местами. Даже не пискнул. Только легкий ветерок шевелил ветви и листья в этом дворике.
— Повторяйте за мной, — громогласно произнес Константин. — Клянусь!
— Клянусь! — хором прогудели люди…
И так — слово за словом они произнесли простую, но острую клятву. А потом поцеловали тельный крест и широко перекрестились. Все. Для этого даже осужденных развязали, которые, впрочем, остались стоять на коленях.
— Хорошо. — произнес Константин, который себя уже пару часов психологически накачивал, из-за чего голос его и взгляд казался особенным. — Пусть помилование идет через клятву и искупление. Звучит легко и просто, но не стоит обнадеживаться.
Произнес он и взял небольшую паузу.
— Вы должны перед Всевышним принести торжественную клятву Его именем и своей душой. А потом надеть рубище и вступить в искупительный бой. Все же кто выживут… старой жизни не будет. Вы станете теми, кто кладет все что ни есть, даже свою душу, если потребуется, на защиту Империи и ее народа. Тот, кто становится Омегой в глазах Господа нашего — последней буквой и последним воином, идущим до конца. До любого конца!
Последнее предложение Константин выкрикнул и поднял свою правую руку, где на указательном пальце красовался золотой перстень с «Ω» на черненом поле.
— И горе тому, кто забудет свою клятву или дрогнет, ибо ад ему покажется раем!
Он опустил руку и вновь выдержав паузу, произнес, обращаясь к осужденным:
— Я не неволю никого. Вы можете прямо сейчас умереть, как и положено мерзавцам, которые предали империю, императора, свой город, своих боевых товарищей и самих себя. И никто! Никто не посмеет вас осудить!
Тишина.
Для этих людей, живущих в мире конца Восточной Римской империи, где все было пронизано молитвой и мистикой, это все звучало… серьезно. Предельно серьезно.
Но никто не отказался.
Впервые в их серой и в общем-то никчемной жизни им предложили умереть за что-то, а не просто подохнуть ничем. А уж если и сам император принял такую клятву…
Константин, конечно, этого не знал, но военные традиционно любили подобного рода корпорации, братства. Особенно в периоды тяжелых потрясений на почве особого мистицизма. А Афон уже постарался. Несколько веков взращивал этот самый мистицизм самым отчаянным образом.
— Хорошо, — торжественно прогудел Константин.
И достав свиток, подошел к Георгию и протянул его.
— Здесь текст клятвы. Она на двух языках. Сначала прочти ее на нашем, чтобы каждый понимал, что означают слова. А потом будешь читать по словам, как я.
Он открыл свиток и вскинул бровь:
— Клятва на латыни?
— Это очень древняя. — невозмутимо ответил Константин. — Написана на том же языке, как и законы Юстиниана, во времена первых христианских императоров, когда наши предки еще говорили на этом языке.
— Но латиняне…
— Это не язык нашей веры. Это язык нашего закона и права. Впрочем, если ты желаешь отказаться…
— Нет! — вскинулся Георгий.
Прокашлялся.
Император же отступил так, чтобы видеть весь импровизированный плац, где задуманное им начинало приобретать необходимые формы…
Сфрандзи прочитал содержание клятвы:
Перед живым Богом, под Его грозным ликом, Его именем, моей верной (Богу) душой, верной (Богу) Империи, правящему Императору я отдаю себя целиком — как слуга под высшей опекой.
Лица всех присутствующих слегка побледнели. Всех. Не только осужденных. Но никто не высказался.
А потом Георгий после излишне долгой паузы начал читать текст клятвы маленькими фрагментами. Кусочками по два-три слова.
И люди за ним повторяли.
Все.
Не только осужденные, но и остальные. И даже старый солдат в рясе, и тот решился… И лица у всех застыла одна и та же странная сосредоточенность. Они верили, искренне верили в то, что сейчас касаются чего-то особого, сакрального…
Córam Déō vívō, sub vúltū treméndō,
Per nṓmen éius, per ánimam méam fidḗle,
Impériō fidēlī, Imperātór regéndō,
Mē tótum trādṓ, sérvus et tutḗle.
Наконец, чтение было закончено. И все хором перекрестились, а после поцеловали тельный крест.
Рассчитывал ли на это Константин?
Нет.
Надеялся ли?
Безусловно…
— Frater repentia, — произнес император, — теперь вы братья искупления…
И вот теперь чуть больше сотни мужчин готовились нанести визит вежливости в одну усадьбу. Там, по сведениям Константина, располагалась группа… хм… вооруженных людей, которые наказывали тех, кто отказывался платить. Немного. Всего десятка два.
План был простой.
Поджечь фитили на горшках с горючей смесью и закидать ими эту усадьбу. А потом принимать выбегающих «на вилы». Он не поменялся. Просто… стал скорее ритуальным, чем действительным испытанием.
Наконец, последние лавочники закрылись, и через четверть часа улица перед дворцовым комплексом опустела. А потом наступила ночь. Быстро, как на юге и случается.
Император спустился во дворик возле стены, где со сложными лицами сидели люди в рубищах. Молча. Каждый был погружен в свои мысли и мистические переживания.
— Пора. — негромко проговорил Константин. — Я лично поведу вас…
 Часть 2 
 Глава 5 
1449, август, 5. Константинополь
В усадьбе Нотарасов пахло благовониями, прокисшим молоком и страхом.
Наверное, им.
Анна сидела у открытого окна и никак не могла решить, что это за эмоция. Механически разглядывая, как суетились слуги возле ворот, украшая их.
— Девочка, ты должна быть готова, — сухим голосом произнес тетушка, отвлекая ее от созерцания. — Уже совсем скоро придут.
Анна не ответила.
Она чувствовала внутри себя жизнь — теплую, хрупкую, еще не обретшую форму, но уже существующую. И эта жизнь была не просто ребенком. Нет. Это была линия крови Палеологов и ее собственная ставка. Ва-банк.
  
Отец же… он говорил слишком много.
Слишком быстро.
Слишком часто упоминая «если» или «вдруг».
Анна слушала это все словно дождь — не перебивая и не вслушиваясь. Равнодушно смотрела на Лукаса и молчала. Без слез и истерик. Да и зачем? Но это все было неважно.