Петербургский врач 1 (СИ)

Темнота навалилась со всех сторон — глухая, плотная, почти осязаемая. Где-то внизу скрипнула дверь, потом все окончательно стихло. Со двора не доносилось ни звука — только далёкий, едва слышный перестук пролётки по мостовой.
Глаза закрылись сами собой.
Но тут я услышал голоса.
Они доносились снизу — глухо, будто из трубы. Колодец двора работал как резонатор, усиливая и искажая звуки. Голоса сливались в неразборчивый гул, но один женский выделялся отчётливо.
  
— Прошу сохранять тишину…
Я приподнялся на локте.
— Не перебивайте…
Фразы долетали обрывками.
— Держите руки… Спокойно… спокойно…
Что там происходит? Я сел на кровати, прислушиваясь.
Наступила пауза.
Тишина.
Минута. Две.
Стало совсем неуютно. Даже двор-колодец, казалось, затаил дыхание.
Потом — тихий женский всхлип.
Совсем короткий. И сразу следом чей-то шёпот:
— Господи…
Я подошёл к окну. Двор внизу тонул во мраке, но из окна третьего этажа, то есть прямо подо мной, пробивалась узкая полоска света.
И тут же — восклицания:
— Ах!..
— Он здесь?..
— Вы слышали?..
Голоса дрожали. Мужские, женские — не разобрать. Кто-то явно испуган.
Я понял.
Спиритический сеанс.
Разумеется. Тысяча девятьсот четвёртый год. Мода на столоверчение, на вызывание духов, на медиумов в тёмных комнатах. Кажется, в это время вся Европа сходила с ума по оккультизму. Мадам Блаватская, теософия, астральные путешествия. Я читал об этом когда-то. И у нас, как я узнал, гадалка проживает. А где гадание — там и спиритизм.
Женский голос снова зазвучал — медленно, монотонно:
— … если присутствует…
— … дайте знак…
— … не бойтесь…
— … дух не причинит вреда…
Я вернулся к кровати и сел. Внизу начали задавать вопросы.
— Кто ты?
— Ты из близких?
— Ты пришёл с добром?
— Можно ли тебе доверять?
Это надолго. Я потёр виски. Спиритические сеансы тянутся часами — пока медиум войдёт в транс, пока «дух» соизволит отвечать, пока каждый из присутствующих не спросит о наболевшем. А мне нужно выспаться. Завтра снова к Извекову, снова играть роль секретаря и следить за каждым словом.
Я обвёл взглядом комнату и увидел большую кастрюлю.
Встал, налил в нее воды из до краёв. Поставил на пол, на голые доски. Нашел на кухне жестяную ложку.
Прижал край ложки к металлическому ободу.
Медленно повёл по кругу, и кастрюля завыла.
Раздался низкий вибрирующий гул. Он шёл будто отовсюду. Из стен, из пола, из воздуха. Дом резонировал, усиливая звук, а двор-колодец окончательно превращал его в нечто потустороннее — в долгий, тягучий вой, от которого поднимались волосы на затылке.
Я продолжал водить ложкой.
Гул нарастал.
Снизу донёсся сдавленный крик. Затем еще один.
* * *
 Глава 7 
Потом я услышал грохот опрокинутого стула, топот и испуганные голоса.
— Что происходит⁈
— Кто это? Чего он хочет⁈
— Надо уходить отсюда!..
— Дверь, дверь откройте!..
Хлопнула дверь. Ещё одна. Кто-то пробежал по лестнице — быстро и спотыкаясь, не разбирая ступеней.
Я убрал ложку.
Гул затих не сразу, ещё несколько секунд он угасал эхом в каменном колодце двора.
Потом — тишина.
Настоящая! Спокойная, ничего не предвещающая!
Я довольно улыбнулся и снова лёг. Спиритический сеанс сегодня закончился раньше намеченного.
…Будильник затрещал так, словно в него вселился бес. Я рывком сел на кровати, не сразу сообразив, где нахожусь. Серый утренний свет едва пробивался сквозь мутное окно, в комнате стоял холод. Показалось, что под потолком клубился пар от моего дыхания.
Как говорится, доброе утро.
Если вызыватели духов вчера нашли в себе смелость и продолжили, то мне об неизвестно. Я заснул. Отрубился после напряженного дня. Вчера было много событий.
Нашарив будильник, я заставил его замолчать. Медный корпус показался сделанным из куска льда. Спалось, тем не менее, неплохо. При воспоминании о вчерашнем концерте с кастрюлей я невольно усмехнулся.
Но одеяло не хотелось откидывать. Под ним сохранялось какое-то подобие тепла, а снаружи ждала промозглая петербургская осень. Но делать нечего, надо идти на работу.
Я заставил себя встать и первым делом растопил печурку. Дрова, к счастью, были. Небольшая поленница у стены, но мне этого хватит с запасом. Пока огонь разгорался, я умылся. Вода была ледяной, обжигающей. Я почувствовал себя бодрее, хотя зубы стучали.
Бритва нашлась в жестяной коробке на полке — опасная, с костяной ручкой. В своей прошлой жизни я использовал такую, так что справился без вопросов. Зеркальце на стене было мутным, с чёрными пятнами по краям, но отражение показывало вполне приличного молодого человека. Худощавое лицо, тёмные волосы, внимательные глаза.
В шкафу был второй комплект одежды. Ну хоть как-то, несмотря на то, что секретарь частного врача, судя по всему, получал не так уж много. Надо будет сегодня как-то выяснить, когда жалованье.
Печка согревала комнату, но оставаться не было времени. Я накинул пальто и вышел на лестницу.
Ступени заскрипели под ногами. Спускаясь, я машинально отметил, что дверь в квартиру Аграфены приоткрыта. Из щели тянуло съестным — жареным луком и кашей.
Я остановился. В животе заурчало. Вчера она накормила меня в долг, может, и сегодня согласится? Стыдно, конечно, но выбора особого нет. Рубль в кармане нужен на непредвиденные расходы, а до жалованья ещё неизвестно сколько.
Постучав для приличия в косяк, я толкнул дверь.
— Доброе утро.
Аграфена обернулась. Она стояла у входа в комнату, словно собиралась куда-то выйти. При виде меня её лицо не выразило ни радости, ни неудовольствия.
— А, Вадим Александрович. Проходите, — она кивнула в сторону стола. — Садитесь, покормлю. В долг опять, само собой.
— Благодарю.
Я прошёл в комнату. За столом уже сидели двое. Первый — Николай, с которым я вчера общался. Похоже, нашел где-то деньги, расплатился за еду. Или как и я договорился об отсрочке.
Вторую я видел впервые, хотя сразу понял, кто это. Медиум, у которой вчера собирались гости. Внешность у неё была характерная, словно сошедшая со страниц мистического романа: лет тридцати пяти, бледное отрешённое лицо, глубокие тени под глазами. Тёмное платье без украшений, поверх него — шерстяная шаль. На груди висел большой старинный крест с вытянутыми концами, почерневший от времени. Но, надо отметить, дама очень даже симпатичная.
— Присаживайся, — Николай указал на свободный стул.
Аграфена поставила передо мной тарелку с гречневой кашей и кружку чая. Села рядом.
— Так что, Полина, — она повернулась к медиуму, — что всё-таки вчера было? Крики стояли по всему дому.
Полина покачала головой.
— Сама не понимаю. Десять лет провожу сеансы. Десять лет! Никогда такого не случалось. — Она помолчала, глядя в свою чашку. — Мы едва начали, едва установили связь… и вдруг этот звук. Страшный, словно из-под земли. Гости перепугались, убежали.
Я ел кашу, изо всех сил стараясь не улыбаться.
— Наверное, — продолжала Полина, — пришёл кто-то из далёких сфер. Кого не звали. Такое бывает, когда тонкие материи возмущены. Попал к нам откуда-то.
Я тихонько хмыкнул.
— Поосторожнее бы ты, Полина, — Графиня нахмурилась. — Мало ли что. От этих попавших к нам можно ожидать чего угодно!
— Буду осторожнее, — медиум кивнула. — Надо очистить пространство.
  
Николай Степанович отхлебнул чаю и сменил тему:
— А вообще, неизвестно, что дальше будет. Война эта японская… Того и гляди, всё подорожает.
— Да уж, — вздохнула Аграфена. — Сахар уже поднялся. И керосин.
— Но ничего! — Николай Степанович расправил плечи, — мы японцев разобьём быстро. Разве ж это армия? Так, мелочь косоглазая. Наши молодцы их за месяц раскатают.