Петербургский врач 1 (СИ)

Я набрал воды в жестяной чайник, поставил греться. Пока вода закипала, снова принялся обдумывать план.
Чашки Петри можно заменить обычными блюдцами или неглубокими стеклянными плошками — главное, чтобы их можно было накрыть и создать относительно стерильные условия. Стеклянные банки тоже подойдут. Это всё можно купить за копейки в любой лавке.
  
Питательная среда — придётся экспериментировать. У разных сред свои плюсы и минусы.
Стерилизация — прокаливание и кипячение. С этим справлюсь.
Самое сложное — выделение чистого пенициллина из культуральной жидкости. В лабораторных условиях использовали сложное оборудование, центрифуги, специальные реактивы. У меня ничего этого нет. Значит, на первых порах придётся работать с неочищенным экстрактом — просто отфильтрованной жидкостью, в которой рос грибок. Это рискованно, концентрация действующего вещества будет непредсказуемой, возможны примеси. Но для начала, для первых опытов — сойдёт. Главное — доказать самому себе, что принцип работает. Уколы плохо очищенным пенициллином делать нельзя, но мазать раны — можно, а это уже кое-что. А потом, если все пойдет хорошо, смогу и очищать его по-настоящему.
Что еще можно сделать гипотетически?
Стрептоцид? Сульфаниламид? Я потёр переносицу, вспоминая. Синтез из анилина через ацетанилид, потом хлорсульфирование, гидролиз… Серная кислота, хлорсульфоновая кислота, аммиак. Одно неловкое движение — и я устрою катастрофу. А ещё нужна перегонка, нужны чистые реактивы, нужна хотя бы элементарная вытяжка. Представляю себе, как буду объяснять Графине, почему из-под моей двери идёт едкий дым. Но скорее всего, объяснять будет уже некому, отравлюсь до смерти.
Сложно, и очень.
Я их безусловно сделаю, но нужно распределять силы и возможности. Плетью обуха не перешибешь, а на топор надо еще накопить денег.
Эх, хорошо бы свою аптеку…. Уж я бы там развернулся. В идеале — сочетать врачебную деятельность с аптекой. Как было бы здорово…
Так, хватит мечтать о далеком. Давай ближе к делу.
То есть главное — пенициллин. Все дороги ведут сюда. Может, параллельно с ним еще что-нибудь небольшое придумаю, но бежать за двумя (и более) зайцами — идея так себе.
Чайник закипел. Я снял его с огня, заварил чай.
Сидя с обжигающей кружкой в руках, я смотрел на своё отражение в тёмном окне и думал о том, какую гору предстоит свернуть. Без оборудования, без денег, без лаборатории. В крохотной квартирке на четвёртом этаже доходного дома.
Но деваться некуда. Ждать нечего.
Там, в будущем, с пенициллином работали целые институты, десятки учёных, огромные финансы. У меня есть только я сам… и знание того, что это возможно. Что плесень действительно содержит вещество, убивающее бактерии. Что это не фантазия, не мечта, а реальность, которую можно воспроизвести.
Большой вопрос, хватит ли этого.
* * *
Кстати!
Мало кто знает, но первооткрывателем пенициллина был на деле русский врач Алексей Полотебнов. В 1871 году он, работая параллельно с профессором Вячеславом Манассеиным, сделал поразительное открытие, опередившее свое время на долгие семь десятилетий. Наблюдая за зеленой плесенью Penicillium glaucum, он заметил невероятный биологический антагонизм: там, где колосился грибок, полностью прекращалось размножение бактерий. Будучи клиницистом, Полотебнов пошел гораздо дальше лабораторных пробирок. Он начал применять эмульсию из спор плесени для лечения пациентов с тяжелыми, незаживающими кожными язвами и гнойными ранами. Результаты были ошеломляющими — раны, которые не брало традиционное лечение, быстро очищались от гноя и затягивались. В 1872 году Полотебнов даже опубликовал труд «Патологическое значение зеленой плесени», где прямо рекомендовал использовать ее в хирургической практике.
Однако до настоящей антибиотиковой революции было еще невообразимо далеко, и главная причина крылась в том, чего Полотебнов не сделал. Он остановился на уровне макробиологического наблюдения и не попытался выделить из плесени само действующее химическое вещество — чистый пенициллин. У него просто не было для этого ни биохимической базы, ни понимания того, что работает именно специфический токсин грибка, а не сама плесень как таковая. Полотебнов использовал живую грибковую массу, «бульон» со спорами. Из-за этого концентрация спасительного вещества всегда была случайной, эффект от раза к разу разнился, а срок хранения такой живой эмульсии исчислялся часами.
Но самым роковым фактором, похоронившим это открытие, стал академический снобизм медицинского сообщества конца XIX века. В то время бал правила суровая хирургическая антисептика Листера: раны безжалостно заливали едкой карболкой (фенолом), химически выжигая всё живое. Предложение мазать гниющие раны другой гнилью (а именно так воспринималась плесень) казалось просвещенным петербургским профессорам абсолютной дикостью. Для светил медицины идеи Полотебнова слишком сильно отдавали деревенским знахарством — бабки-повитухи веками прикладывали заплесневелый хлеб или паутину к нарывам. Серьезные врачи в сюртуках не желали иметь ничего общего с «народной магией», поэтому блестящее открытие было сочтено нелепым курьезом, отвергнуто академиками и легко забыто вплоть до эпохи Флеминга.
 Глава 10 
Утро выдалось серым, как солдатская шинель. Я пришел в половине девятого. Не слишком рано и не слишком поздно.
В приёмной было тихо. За окном цокали копыта по мостовой, где-то вдалеке свистел городовой. Петербург просыпался.
Извеков явился ровно в девять. Дверь кабинета распахнулась, двухметровая туша показалась в коридоре, и я поднялся из-за стола.
— Доброе утро, Алексей Сергеевич.
Он буркнул что-то невнятное, не удостоив меня взглядом, и прошествовал обратно в кабинет.
— Кто записан первым? — донеслось из-за двери.
Я заглянул в журнал.
— Ольга Павловна Мещерская, супруга статского советника. Жалобы на сердце.
— Когда явится? В десять?
— К половине десятого.
Снова невнятное ворчание. Я вернулся к столу.
Ольга Павловна пришла минута в минуту. Звонок у входа залился мелодичной трелью, и я поспешил открыть.
На пороге стояла женщина лет двадцати пяти, может, чуть старше. Тёмные волосы уложены в сложную причёску под шляпкой с вуалью. Глаза — серо-зелёные, как Нева в пасмурный день. Тонкие брови, бледные щёки, губы, которые, вероятно, умели улыбаться, но сейчас были сжаты в тревожную линию. Платье цвета увядшей розы шуршало при каждом движении.
— Добрый день, — произнесла она голосом, в котором звенела плохо скрытая тревога. — Я записана к доктору Извекову.
— Прошу вас, Ольга Павловна. Доктор вас ожидает.
Я проводил её в приёмную, предложил присесть, а сам пошёл доложить. Постучав в дверь кабинета, приоткрыл её.
— Алексей Сергеевич, госпожа Мещерская прибыла.
Извеков сидел за своим массивным столом, перебирая какие-то бумаги. Поднял голову, кивнул.
— Проси.
Я вернулся за пациенткой. Видимо, она поднялась с кресла слишком быстро, и поэтому схватилась рукой за спинку, побледнев ещё сильнее.
— Вам нехорошо?
— Нет-нет, — она отняла руку, выпрямилась. — Просто… закружилось немного. Это пройдёт.
Я довёл её до кабинета, открыл дверь. Извеков уже стоял, изображая радушие — насколько это было возможно при его внешности. Огромный, грузный, с мясистым лицом и маленькими глазками под тяжёлыми веками.
  
— Ольга Павловна! Какая честь, какая честь. Прошу, располагайтесь.
Дверь закрылась. Я прошел к своему столу, а потом вернулся.
— … уже третий месяц, доктор, — голос Мещерской дрожал. — Сердце словно замирает. Останавливается на мгновение, а потом — бух! — и бьётся так сильно, что в ушах звенит.
— Понимаю, понимаю, — пробасил Извеков. — Перебои, стало быть?