Петербургский врач 1 (СИ)

А ведь я мог бы её вылечить.
Дверь кабинета распахнулась. Вышел хорошо одетый господин средних лет, за ним Извеков, сияющий как медный самовар. Ты смотри, ожил к обеду.
— И не забудьте, голубчик, по три ложки после еды! — Он похлопал пациента по плечу. — Через неделю будете как новенький!
Пациент рассыпался в благодарностях и удалился. Извеков повернулся ко мне, и улыбка слегка увяла.
  
— Что это с тобой, Дмитриев? Сидишь как пришибленный. Доставил лекарства?
— Доставил, Алексей Сергеевич.
— И что граф?
— Его не было, отдал горничной.
— Ну вот и славно. — Он потёр руки. — Славное семейство. Будут у нас ещё долго… — Он хмыкнул и скрылся в кабинете.
Да уж. Будут долго.
Как расценивать его слова? Извеков не знает, как лечить такое состояние, или он и впрямь сознательно делает так, чтобы она не выздоравливала, чтобы использовать ее отца?
В любом случае, Извеков доволен происходящим.
Я понял, что начинаю его ненавидеть — не просто презирать, стараясь поменьше обращать внимания, а именно ненавидеть.
Буду надеяться, что мы с тобой, Алексей Сергеевич, встретимся немного при других обстоятельствах. Отличных от сегодняшних.
Но пока надо ждать и терпеть. Спешка только все погубит.
Я отвернулся к окну.
…Какая же она красивая. Даже сейчас, измученная болезнью, с запавшими щеками и синевой под глазами. Тонкие черты, высокий лоб, изящный изгиб бровей. И эти глаза — темные, огромные.
Хоть с окнами ей повезло. Не в черный двор-колодец, как у меня, а на Неву. На простор, на свет, на жизнь. Злая ирония — видеть из окна такую красоту и не иметь сил выйти к ней навстречу.
Часы пробили семь.
Я встал, собрал бумаги, заглянул к Извекову.
— Алексей Сергеевич, позвольте откланяться.
Он поднял голову от какой-то книги.
— А? Да-да, ступай. Завтра не опаздывай.
— Слушаюсь.
Я вышел на Литейный и побрёл в сторону дома.
А мысли всё там же. В той комнате. У той постели. Что делать? Как быть? Рискнуть, попробовать вылечить — поставить на кон всё, причем шансов на выигрыш почти никаких. Не рискнуть — значит просто смотреть, как девчонка погибает.
Я свернул на Суворовский. Здесь было совсем темно — фонарь на углу давно не горел, а луну скрывали тучи. Под ногами хлюпала грязь, где-то наверху ударила ставня.
Что же мне делать.
…Они выросли передо мной словно из-под земли. Две тёмные фигуры — одна повыше, другая коренастая, приземистая.
— Стой, — просипел тот, что повыше. В его руке тускло блеснуло лезвие. — Стой и не рыпайся.
Коренастый обошёл меня сбоку.
— Часы давай, — продолжал высокий. Голос у него был хриплый, простуженный. — И кошелёк. Может, тогда разрешу остаться живым.
* * *
От автора:
Постинфекционную астению порой считают чем-то нестрашным. «Ну да, после болезни сразу в себя прийти не получается». Однако в реальности это состояние представляет собой глубокий системный сбой. На клеточном уровне происходит критическое истощение энергетических резервов. Развивается вегетососудистая дистония, внешние раздражители провоцируют неадекватные сосудистые реакции и тахикардию. Истощенный организм вхолостую расходует энергию, которая необходима для клеточной регенерации.
Без терапии состояние рискует перейти в необратимую фазу. В те времена такое медленное угасание часто списывали на «сухотку» или «общую слабость конституции». Организм переходит в стадию глубокого катаболизма — начинается расщепление собственных мышечных тканей, что приводит к тяжелой эндогенной интоксикации. Терминальной точкой становится фатальный сбой в работе центральной нервной системы: из-за дефицита ресурсов мозговые центры перестают генерировать электрические импульсы, необходимые для поддержания работы сердца и дыхания.
Еще одной страшной угрозой является тотальное подавление иммунного ответа — «синдром открытых ворот». Организм становится крайне уязвимым для любой бактериальной агрессии. То, с чем иммунитет здорового человека справляется без проблем и даже без симптомов, теперь представляют летальную угрозу.
* * *
Концепция «меньшего зла» — ситуация безвыходного тупика, в которой человек вынужден приносить жертвы.
Впервые появилась в Древней Греции. Аристотель в «Никомаховой этике» касается идеи о том, что при выборе между двумя бедами меньшая из них является благом. В греческих трагедиях (например, в «Агамемноне» Эсхила) герои часто оказываются в ситуации, где любое решение ведет к катастрофе, и выбор «меньшего зла» становится единственно возможным.
* * *
 Глава 15 
Да уж, мысленно проговорил я. День завершается просто великолепно. И что теперь?
Правая рука медленно, нехотя потянулась во внутренний карман пальто.
— Вот так, вот так, — одобрительно протянул высокий, делая шаг навстречу. — Умный попался. Правильно. Надо делиться добром… с добрыми людьми!
Теперь я мог разглядеть его лицо. Зрелище не из приятных. Узкая физиономия с провалившимися щеками, словно выточенная из жёлтой кости. Редкие усы торчали клочьями. Щербатый рот. Глаза сидели глубоко, как у мертвеца. На лбу белел старый шрам, стягивавший кожу, отчего левая бровь была вздёрнутой.
Он осклабился и протянул руку вперед. Ничего опасного для себя он не ждал.
Я держал кошелёк, позволяя ему приблизиться ещё на полшага.
Грабитель потянулся за добычей — и в этот момент я ударил.
Левый хук я научился бить как-то сам по себе. Тренер говорил, что я с ним родился, насколько сильно и резко он у меня выходил. Такое не поставишь. Талант! Зачем тебе эта медицина, повторял тренер, мастер спорта международного класса, победитель и призер всевозможных чемпионатов. Займись делом, то есть боксом по-настоящему, обгонишь меня. Шутил, конечно, но правда в его словах была.
Кулак врезался точно в челюсть. Голова грабителя мотнулась, как у тряпичной куклы. Нож со звоном брякнулся на булыжники мостовой, а его владелец рухнул следом, не издав ни звука. Классический нокаут. По всем законам жанра. Судья может не считать. За десять секунд не встанет. Да и за пятнадцать. Скорее всего, даже нескольких минут не хватит. Удара не ожидал, подбородок задран — все условия для крепкого глубокого сна.
Кошелек из руки я так и не выпустил.
— Ах ты ж… — коренастый на мгновение опешил, но тут же пригнул голову и бросился на меня, выставив плечо, словно собирался сбить с ног.
Ножа у него не было — по крайней мере, в руках. Это хорошо.
— Много чести бить тебя кулаками, — пробормотал я, став в широкую стойку.
Он несся, словно бык, и напоролся на мой правый локоть. Я встретил его прямо в лоб, вложив в удар всю массу, уперевшись ногой в тротуар, как былинный богатырь, черпающий силу от матушки-земли (в моем случае от петербургской мостовой).
Раздался глухой стук. Словно деревянной колотушкой по арбузу.
Грабитель будто застыл на месте. Его глаза остекленели, ноги подогнулись, но он всё ещё стоял — по инерции, на одном упрямстве тупого тела. Классическое состояние «грогги», когда мозг уже отключился, а тело ещё не получило сигнал падать.
Я помог ему быстрее определиться.
Колено с хрустом врезалось в лицо грабителя. Голова запрокинулась, и он рухнул навзничь, раскинув руки. Упал рядом со своим длинным товарищем, почти голова к голове.
  
Некоторое время я стоял над ними, тяжело дыша. Руки от выброса адреналина немного дрожали. Сердце колотилось.
Я наклонился, подобрал нож. Дрянной, дешёвый, кухонный, с деревянной рукоятью и ржавым лезвием. Но горло перерезать и такого хватит.
Первым порывом было уйти. Просто развернуться и свалить, оставив этих двоих валяться в грязи. Ввязываться в разбирательства с полицией, привлекать к себе внимание не хотелось категорически.