Развод. Попробуй, верни меня! (СИ)
— Что ты задумала? — Голос становится холодным, жестким, пробирающим до самых костей.
— В смысле? — интересуюсь я, хотя прекрасно понимаю, о чем он говорит.
— В прямом. Хотела встретиться с Лизой? Зачем? Чтобы все ей рассказать? — Он делает шаг ближе, и я чувствую исходящую от него агрессию, едва сдерживаемую злость. — А если бы я не пришел?
Пауза. Он смотрит на меня пронзительно, будто пытается прочитать мысли.
— Я просто решил повидать дочку, соскучился, — продолжает. — А оказывается, вы уже договорились встретиться. За моей спиной!
— Она не может вечно жить в неведении, — поджимаю губы я.
Внутри все дрожит от напряжения. В конце концов, дочка имеет право знать правду о том, что происходит в нашей семье. Но одновременно меня терзают сомнения: а вдруг прав Кирилл? Вдруг я действительно поступаю эгоистично, думая только о своих потребностях?
— Не может. Но говорить ей обо всем сейчас? Ты в своем уме? — Глаза мужа сужаются. — Ты реально хочешь это сделать?
Он смотрит на меня и понимает по моему взгляду, что хочу.
— Ты поэтому сюда прилетела? Так зудело, что не усидела дома? Хорошая же ты мать! — Каждое слово он произносит отчетливо, будто гвозди вбивает. — Даже мне не пришло такое в голову: портить отдых собственному ребенку!
Может, я действительно плохая мать, если готова разрушить дочке последние дни беззаботного отдыха?
Нет, стоп. Он просто мной манипулирует, пытается переложить вину с больной головы на здоровую.
Но сомнения все равно грызут изнутри.
Да, может, это действительно не лучшее время, чтобы рассказать ей, что папа мне изменил и мы разводимся. Но когда оно будет, это лучшее время? После возвращения домой, когда начнется учебный год и у дочки будут контрольные? Перед Новым годом, чтобы испортить все праздники? Или весной, перед экзаменами?
Хорошего момента все равно не будет. Никогда. А сделать я это хотела только для того, чтобы Кирилл меня не опередил и не рассказал свою версию событий, не выставил виноватой меня. Чтобы дочка услышала правду от мамы, а не искаженную интерпретацию от отца.
— Это из-за тебя она вообще узнает о том, что родители разводятся! — заявляю я.
Злость поднимается волной, затапливая все остальные чувства. Как он смеет обвинять меня? Как смеет делать вид, что во всем виновата я?
— Мы все обсудим дома, — отрезает Кирилл, не обращая внимания на мои слова. — Или ты планируешь вывалить на нее все это прямо сейчас, а потом отвести обратно в лагерь и оставить переваривать информацию в одиночестве?
Очередной точный удар. Он продолжает:
— Представь: она узнает, что мы разводимся, что папа изменял маме, и что дальше? Идет в свою комнату, плачет до утра, а завтра утром должна улыбаться и участвовать в веселых конкурсах?
Проклятье! Он прав, и это бесит меня еще больше.
Снова укол совести.
Кирилл бьет по самым болезненным местам, находит те слова, которые заставляют меня сомневаться в себе.
Может, действительно стоит подождать? Дать дочке спокойно доотдыхать эти последние дни, а дома уже спокойно все обсудить? Но тогда получается, что я позволяю мужу диктовать мне условия.
— Не вздумай, — добавляет Кирилл и умолкает, потому что Лиза уже бежит обратно, помахивая пауэрбанком.
— Ну что, готовы? — спрашивает, с улыбкой глядя на нас.
Я выжимаю из себя ответную улыбку, чувствуя, мышцы лица напрягаются от чрезмерного усилия.
— Готовы, — отвечаю.
И мы идем по узким мощеным улочкам курортного городка.
Лиза трещит без умолку об отдыхе, рассказывает про новых подружек: Лену из Вологды, которая умеет плести невероятные косы, Дашу из Ростова, с которой они подружились во время квеста. Про самую замечательную на свете вожатую Настю, которая учит их танцевать хип-хоп. Про то, как они вчера устраивали конкурс талантов. Ее голос звенит от восторга, и я ловлю каждое слово, пытаясь сосредоточиться на радости дочки, а не на присутствии мужа.
А Кирилл... Кирилл старается изобразить идеальное семейство. Болтает с дочкой, как будто между нами все в полном порядке, смеется над ее шутками, задает вопросы об отдыхе. Даже берет меня за руку, когда мы переходим дорогу. Его пальцы сжимают мою ладонь, и на секунду мышечная память возвращает меня в прошлое. Так мы ходили, держась за руки, когда еще любили друг друга. Жест такой естественный, привычный, что я даже не сразу спохватываюсь.
Хочется резко выдернуть руку, но Лиза идет рядом и с умилением смотрит на нас.
«Какие у меня хорошие родители, — наверняка думает она, — как они меня любят, как друг друга любят!»
И ведь не так давно это было правдой...
Наконец мы устраиваемся в небольшом ресторанчике с видом на море. Кирилл ухаживает за нами, как настоящий джентльмен: отодвигает стулья и для меня, и для Лизы, садится рядом со мной и даже пытается приобнять за плечи. Я застываю, сжимаюсь от его касания.
— Пап, ну ты чего, — смеется дочка. — Посередине сяду я, мне же надо показать вам фотки.
Если бы она знала, как я благодарна ей за эти слова!
За ужином Лиза все так же взахлеб рассказывает об отдыхе, а муж играет роль заботливого супруга: то подливает мне сока из графина, то интересуется, не нужно ли что-то еще заказать. Идеальный муж, ни дать ни взять.
И мне предстоит сообщить дочке, что этот теплый семейный вечер, эта атмосфера любви и взаимопонимания не более чем иллюзия. Что папа, который сейчас так нежно заботится о маме, на самом деле уже год спит с другой женщиной.
Вот только в голове, когда я планировала эту поездку, все это казалось гораздо проще, чем сейчас, вживую, когда я вижу дочку, ее неподдельные эмоции и чистую радость.
Как это сделать? Прервать ее рассказ о конкурсе песни и сказать: «Лиза, кстати, у мамы с папой есть для тебя новости...»?
Или сидеть и молчать, играть в счастливую семейку до самого возвращения домой? Притворяться, что ничего не случилось?
Ужин продолжается, официант приносит десерт: тирамису с ягодами, и Лиза восторженно фотографирует его со всех сторон.
Я сижу, улыбаюсь, хотя на самом деле мыслями далеко. Мне не хочется это признавать, но Кирилл прав: какой смысл рассказывать дочке все прямо сейчас?
Завтра утром она встанет с красными опухшими глазами, оденется, пойдет на завтрак. Все вокруг будут веселыми и беззаботными, а она будет пытаться делать вид, что все в порядке, но внутри умирать от горя.
Разве это справедливо? Нет.
Как ни крути, дома у нее есть личное пространство, ее вещи, привычная обстановка. Там она сможет позвонить подружкам, если захочет с кем-то поговорить. Или, наоборот, забиться в кровать и не разговаривать ни с кем.
Плюс у нее будет время все осмыслить, задать все вопросы.
Правда, есть одна проблема... Когда Лиза вернется, она первым делом поедет в наш общий дом, где я больше не живу. И отсутствие моих вещей заметит если не сразу, то очень быстро. Значит, мне нужно будет сразу ехать вместе с ней и Кириллом.
Есть и еще один нюанс. Если я все скрою сейчас, дочка может обвинить меня в том, что я ее обманывала. Что улыбалась, делала вид, что все хорошо, а сама уже все знала.
«Мама, получается, ты меня за дуру держала?» — вот что она скажет. И будет права.
«Зачем ты терпела, мам? Никто тебя не просил!» — добавит чуть позже. И опять будет права. Потому что я действительно терплю. Сижу здесь, изображаю благополучие, хотя внутри все кипит от злости и боли.
С другой стороны, если скажу сейчас, она тоже может обидеться.
«Мама, ну зачем ты мне это рассказываешь сейчас? Нельзя было подождать до дома? — всхлипнет. — Что мне теперь делать, а?»
— Мам, ты чего такая задумчивая? — Голос Лизы возвращает меня в реальность.
Я поднимаю глаза и вижу, что дочка смотрит на меня с легким беспокойством.
Кирилл тоже изучает мое лицо, и в его взгляде читается предупреждение: «Только попробуй...»
— Просто немного устала с дороги, солнышко, — отвечаю я. — Слушаю тебя, рассказывай дальше.