Тщеславие

— Полагаю, леди Уорвик прекрасно знает, что ей идет, — отозвался Филипп. — Оригинально мыслящая женщина всегда вносит свежую струю. И так при дворе нас окружает какое-то стадо баранов. — Он выдержал паузу, продлившуюся несколько дольше, чем того требовали приличия, и добавил:
— Присутствующие, конечно, не в счет.
— Конечно, — согласился Руперт и повернулся к Октавии. — Дорогая, если ты готова покинуть эту арену развлечений, я к твоим услугам.
  
Леди Уорвик устало оперлась на его руку и, прощаясь, обратилась к Филиппу:
— Вы были очень любезны, сэр.
— Я говорил лишь правду. — Он поднес ее руку к губам. — Надеюсь, вы позволите мне посетить вас?
— Почту за честь… Леди Дрейтон. — Церемонный полупоклон в сторону Маргарет Дрейтон, и Октавия под руку с мужем покинула гостиную.
Спустившись по парадной лестнице в вестибюль, супруги остановились в ожидании кареты. Повисло неловкое молчание. Октавия чувствовала необъяснимое раздражение. Что-то не давало ей покоя — она сама не знала что. Руперт же, как всегда, был спокоен. Постукивая по мраморному полу ногой в такт музыке, доносившейся из бального зала, он лениво разглядывал толпу отъезжающих гостей.
— О, милейшая леди Уорвик покидает нас так рано! — Пошатываясь, по лестнице тяжело спускался принц Уэльский. — Поедемте играть в карты, мадам. Сегодняшней ночью обещаю вам отличную игру у леди Эдтекомб. — Он заговорщически подмигнул Руперту. — Готов поспорить, ваш муж не откажется перекинуться в очко. Как, Уорвик?
— Как-нибудь в другой раз, сэр. Я бы с радостью, но моя жена устала.
— О конечно, конечно… — кивнул понимающе принц. — Вы ведь недавно в брачной постели. Что… что? — Он шутовски изобразил отца и сам покатился со смеху, вслед за ним грохнуло и все его окружение.
— Надеюсь, мы сумеем убедить ваше высочество как-нибудь поиграть на Довер-стрит, — предложил Руперт, когда пароксизм всеобщего смеха прошел.
— Хотите основать собственный игорный дом? — Глаза принца округлились. — Станем играть в фараон, и леди Уорвик войдет в сонм его дочерей?
— По крайней мере обещаю вам интересный вечер, — вступила в разговор Октавия. — Не смею и думать соревноваться с леди Букингемшир или виконтессой Эдгекомб, но думаю, ваше высочество не будет скучать и в нашем доме.
— О столица… столица. — Принц захлопал в ладоши. — Слышали, ребята, леди Уорвик вступает в ряды дочерей фараона. — Он нежно поцеловал ее в щеку. — Пришлите карточку, дорогая, когда застелете столы сукном.
— Карета лорда Руперта Уорвика! — Руперт повел Октавию к экипажу, а компания принца Уэльского шумно направилась прочь.
На Кинг-стрит было множество карет и портшезов, ожидающих своих хозяев. Туда и сюда сновали мальчишки, подняв высоко над головой масляные лампы. На аллее, ведущей к королевскому дворцу, появились две женщины — платья в беспорядке, волосы растрепаны.
Принц Уэльский, вывалившийся в это время вместе со своей шумной компанией на улицу, с воем побежал к этим дамам.
— После всего этого респектабельного безобразия у меня появилось настроение посетить ваш монастырь! — что есть мочи заорал он. — Так что отведите меня к аббатисе, дорогуши. — И под руки с проститутками удалился по улице. Свита охотно последовала вслед за ними.
— Мерзкий сифилитик? — с чувством воскликнула Октавия.
— Вероятно, им станет, если спутается с этими шлюхами, — ответил Руперт. — В районе Королевской площади и на Ковент-Гарден есть чистые, пристойные дома, но по необъяснимой причине наш уважаемый наследник предпочитает развлекаться в притонах. — Он отступил в сторону, помогая Октавии подняться в карету.
В это время в дверях бального собрания показалась дородная дама. Неловко ступив на мостовую, она упала. Выпустив руку Октавии, Руперт бросился на помощь.
— Вы не ушиблись, мадам? — помогая ей подняться, заботливо спросил Руперт.
— Нет, сэр, спасибо… Как я по-глупому неуклюжа!
— Как обычно, — раздался позади ледяной голос. Филипп Уиндхэм презрительно смотрел на жену. Глупа и неуклюжа, как корова. — Вы хотите что-то возразить мне, мадам?
Легация опустила глаза и мечтала только об одном: чтобы земля разверзлась и поглотила ее. Вокруг стояли люди, которые видели и слышали, с каким холодным презрением обращается с ней муж.
— Так как же, мадам? — с упорной жестокостью настаивал граф Уиндхэм.
— Да, да, Филипп, — пробормотала Летиция, — прости. — Из глаз закапали слезы.
— Портшез давно к твоим услугам, — холодно обронил граф.
— Прошу прощения, — снова извинилась Летиция и направилась к портшезу. Свободные юбки лишь подчеркивали ее неловкость.
Руперт ждал, что брат предложит руку жене, но тот неподвижно стоял на месте, и лишь презрительная улыбка кривила его губы. Дверца за Летицией захлопнулась, носильщики подняли на плечи портшез и, уворачиваясь от экипажей, затрусили по Кинг-стрит.
Филипп круто повернулся и направился в противоположную сторону. Когда он проходил мимо Руперта, свет масляной лампы озарил его лицо, и граф Уиндхэм предстал таким, каким Руперт знал его только в детстве. Истинное лицо больше не скрывала красивая маска — на нем отразились порывы извращенной души: глаза сузились, губы злобно усмехались. Он только что причинил другому боль и от этого испытывал удовольствие.
Руперт направился к застывшей Октавии. Она не слышала, что сказали друг другу граф Уиндхэм и его жена, но по тому, что видела, поняла смысл происходившего. И теперь выражение лица Руперта поразило ее до глубины души: каждая черточка была пронизана болью; но не это заставило заледенеть в ее жилах кровь — дикий гнев затмевал призрак муки.
— Что он тебе сделал? — сама того не ожидая, тихо спросила она.
Руперт взял себя в руки.
— Этого тебе знать не нужно, — сухо ответил он, подсаживая ее в экипаж.
— В нем есть зло, — упрямо продолжала Октавия, усаживаясь на кожаных подушках. — Я это чувствую. Ты ничего мне не говоришь, а между тем хочешь. чтобы я этого человека соблазнила. Разве это справедливо, Руперт?
Он нахмурился:
— Справедливость к этому не имеет никакого отношения. Да, Филипп Уиндхэм — человек злой. Но я не позволю, чтобы он тебе навредил. Тебе вовсе не обязательно знать то, что знаю я. И нечего бояться. Филипп опасен лишь для тех, кто оказывается в его власти, а ты в его власти не будешь.
— Откуда ты знаешь?! — воскликнула Октавия. — Я же должна соблазнить его? Какую силу имеет женщина в подобных обстоятельствах?
— О, ты сама поразишься, узнав, какую. — Теперь его голос звучал легкомысленно.
— Не понимаю, почему это тебя так веселит, — посерьезнела Октавия. — Ведь ты отлично знаешь, что я имею в виду… Я буду очень уязвима, а ты сам сказал, что этот человек привык играть слабыми.
— Дорогая, ты не будешь уязвимой тем единственным образом, который так устраивает Филиппа. — Руперт откинулся назад. — Ему нравится ранить души, а не тела. А твоя душа не будет в его власти. К тому же вовсе не обязательно, — он запнулся, подбирая слова, — вовсе не обязательно жертвовать собой до конца.
Как он мог над этим шутить? Неужели ему в самом деле безразлично, будет она близка с Филиппом Уиндхэмом или нет? Вероятно, он просто смотрит на вещи по-другому. Как и все в этом испорченном обществе, где каждый играет свою маленькую игру.
Руперт закрыл глаза, как бы давая Октавии понять, что разговор окончен. На перекрестках карета замедляла ход и в окошко проникал свет от масляных фонарей: всполохи и тени пробегали по его вдруг ставшему отчужденным лицу — волевому рту, сжатым губам.
Руперт выглядел таким непреклонным, что Октавия поняла; этого человека, человека, с кем она делит ложе и чье тело познала почти так же хорошо, как и свое, убеждать бесполезно. В мгновение ока он переходит от теплого дружелюбия к ледяной властности и становится чужим. Она не умеет противостоять его воле, когда он направляет ее по выбранному им пути, не принимая при этом во внимание ее чувства. Она не в силах бороться с магнетизмом его личности, не может оттолкнуть его, когда серые глаза загораются страстью.